1917 Г., что революция сблизила Россию с Западом: ныне Россия представляет собой

демократию и разделяет идеалы Западной Европы. Свободная Россия, в отличие от

своих

противников, не стремится к мировому доминированию. "Наша цель - реализация

наших

национальных задач и пожеланий, а вовсе не мировое доминирование, свобода

народам

Австро-Венгрии и ликвидация доминирования Турции, которое покоится исключительно

на

силе" {319}.

Один из лидеров кадетов Маклаков откровенно признался послам: "Никто из нас

не

предвидел огромности движения; никто из нас не ждал подобной катастрофы.

Конечно, мы

знали, что императорский режим подгнил, но мы не подозревали, что до такой

степени. Вот

почему ничего не было готово. Я говорил вчера об этом с Максимом Горьким и

Чхеидзе: они до

сих пор не пришли в себя от неожиданности" {320} . Один лишь председатель Думы

М.В.

Родзянко старался успокоить западных дипломатов. Обращаясь к британскому

военному

атташе, он сказал: "Мой дорогой Нокс, Вы должны успокоиться. Все идет правильно.

Россия -

большая страна, мы можем вести войну и совершать революцию одновременно" {321}.

Палеолог отказался привносить в жизнь эйфорические ноты: "В качестве посла

Франции

меня больше всего заботит война. Я желаю, чтобы влияние Революции было, по

возможности,

ограничено и чтобы порядок был восстановлен возможно скорее. Французская армия

готовится

к большому наступлению, и честь обязывает русскую армию сыграть при этом свою

роль"

{322} . На текущем этапе у Запада были основания для надежд. 18 марта министр

Милюков

объявил всему миру, что Россия останется с союзниками. "Она будет сражаться на

их стороне

против общего врага до конца. Страна выполнит все свои прежние обязательства"

{323} .

Практически не был изменен кадровый состав дипломатического ведомства и персонал

посольств.

Западные политики отнюдь не только славословили гигантскую трансформацию

России:

они видели освобожденных демонов. В донесениях послов ощутима невольная симпатия

к

повергнутому российскому самодержцу. Трагический поворот его судьбы всколыхнул у

его

западных знакомых чувства сочувствия и симпатии. Много лет знавший царя Хенбери-

Уильямс

пишет с особой теплотой: "Он неизменно проявлял доброту и благорасположение,

свой

солнечный и мягкий характер во времена личных или иных затруднений; когда

обстоятельства

стали меняться к худшему, он проявлял неизменное мужество" {324} . Палеолог

отмечает

добросовестность, человечность, кротость, честь свергнутого императора. Ему

вторит

Бьюкенен: "Он обладал множеством талантов, которые позволяли представить его

конституционным монархом - быстрый ум, образованность, методичность и

трудолюбие,

исключительное природное обаяние, привлекавшее столь многих". Бьюкенен делает

оговорку:

"Он не наследовал ни доминирующей личности своего отца, ни его характера и

способности

быстро принимать решения, что абсолютно необходимо самодержавному правителю"

{325} .

Впервые в донесениях Бьюкенена положительная оценка личных качеств императрицы.

"По

прошествии первого оцепенения она выказала удивительное достоинство и мужество.

"Я

теперь всего лишь сестра милосердия", - сказала она и, когда возникла опасность

столкновения между восставшими войсками и дворцовой стражей, вышла вместе с

одной из

дочерей, умоляя офицеров избежать кровопролития" {326}.

Министр иностранных дел Бальфур пишет Бьюкенену 16 марта 1917 г.: "Мы

заключили

из Вашей телеграммы, что нет никакого шанса возврата к только что павшему

режиму, но что

главных опасностей следует ожидать от реализации идей социализма или анархии"

{327} . Нет

ли шансов возвратить монархию? Империю, полагали в высших лондонских кругах,

следует

сохранить. Бальфур в личном письме писал Бьюкенену: следует убедить Николая, что

"национальным несчастьем" явился бы отказ от предоставления Алексею права

наследования

троном {328} . Бьюкенена не нужно было убеждать: "Русская идея свободы

заключается в том,

чтобы привнести облегчение, потребовать двойной оплаты, демонстрировать на

улицах, терять

время в разговорах, в принятии резолюций на общественных митингах" {329} . Запад

желал

сохранения монархии в России, будучи убежденным, что на значительный

исторический

промежуток времени монархия, ограниченная Думой, явилась бы лучшим инструментом

правления Россией. Лишить Россию монархического образа правления - значило

подготовить

ее распад. "Монархическое правление является единственно возможным способом

удержания

этой огромной империи. Эта страна не готова для республиканской формы правления,

и у меня

есть большие сомнения, будет ли республика приемлема для большинства нации.

Причина, по

которой я в беседе с Милюковым выступил за сохранение за великим князем Николаем

поста

главнокомандующего, заключается в том, что если он добьется доверия к себе армии

и сможет

удержать ее в руках, то возникнет реальный шанс для великого князя стать в

конечном счете

императором".

Когда на Восточном фронте решалась судьба Британской империи, необходимо

было

сохранить единство Российской империи. Правящий класс Британии пытался спасти

царя,

предоставив ему политическое убежище в Англии. 19 марта 1917 г. в Петрограде

были

получены две телеграммы из Лондона. Король Георг посылал своему кузену и

союзнику

изъявления неизменной дружбы, а британское правительство предупреждало Временное

правительство от насилия по отношению к царю {330} . Но предложение убежища в

Британии

прибыло в Могилев уже после отъезда императора в Царское Село (военный кабинет

решил,

что лучше иметь царя Николая в Англии, чем оставить его в руках неведомых

исторических

обстоятельств). Будучи расколотой, Россия потеряет значение военного союзника.

Но в России

все меньше были расположены позволить прежнему императору выехать за пределы

страны.

Бьюкенен обратился к П.Н. Милюкову, и тот отнесен к предложению

положительно - за

переезд царя в Англию "вплоть до конца войны" {331} . Милюков полагал, что

отбытие царя в

Англию ослабит антицаристскую кампанию в России. Преобразовать Россию в

конституционную монархию представлялось оптимальным вариантом и для Милюкова и

для

Бьюкенена: суверен будет стержнем единства нации, а Дума, расширив свои

прерогативы,

послужит орудием демократии. Однако после обсуждения этой проблемы с

председателем

совета министров Львовым Милюков, давнишний сторонник конституционной монархии,

изменил (25 марта) своим монархическим взглядам {332}.

В британском же кабинете рассуждали: если имперский Лондон будет поглощен

спасением русского императора, то в Петрограде увидят в этом опасность новым

силам, увидят

в британском правительстве препятствие общему прогрессу России. Ни одна великая

нация не

допустит вмешательства во внутренние дела. Следует учитывать, что Запад вел

борьбу не на

жизнь, а на смерть и в конечном счете не мог проявлять больше монархических

чувств, чем

(конституционные) монархисты в России. Бьюкенен получил инструкцию "избегать

возникновения препятствий в установлении связей с новым российским

правительством...

Самым важным является сохранение связей с политическими партиями, упрочение

контактов с

теми государственными деятелями, чей приход к власти сулит нам наибольшие

выгоды" {333} .

Что касается царя, то, если вопрос о его депортации все же будет решен

положительно,

наиболее предпочтительными странами будут Дания или Швейцария.

В России все меньше были расположены позволить прежнему императору выехать

за

пределы страны. И хотя Ллойд Джордж в мемуарах утверждает, что приглашение

экс-императору всегда оставалось в силе, следует ради исторической истины

указать, что в

Англии уже не было единства. Представитель двора сделал заявление для печати:

"Его

Величество получает письма от представителей различных классов общества,

говорящие о том,

что по этому поводу жаркие дискуссии ведутся не только в клубах, но и среди

рабочих. При

этом лейбористские члены парламента выступают против данного предложения". 13

апреля