Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / Библиотека им академика М.И. Перельмана / Книга_4103_Библиотеки_им_академика_М_И_Перельмана
.pdf
131
яичниками, то это означало, что биологической матерью ребенка была женщина-донор, а не
та, которая физически выносила и родила его. Большинство современных специалистов
сходятся во мнении, что Моррис непреднамеренно оставил часть собственной ткани
женщины, когда вырезал яичники, и что именно они и стали источником яйцеклетки. Так как
анализ ДНК начали проводить лишь многие десятилетия спустя, не было никакого способа
узнать, кто же на самом деле был матерью ребенка.
Больше всего из первых хирургов, занимающихся пересадкой органов, удалось добиться
Алексису Каррелю. Будучи пионером сосудистой хирургии, он как никто другой обладал
необходимыми навыками для проведения столь сложных операций, а его безграничная
фантазия позволяла видеть возможности, которые другие упускали из виду. Вместе со своим
коллегой из Чикагского университета Чарльзом Гутри он успешно удалил сердце маленькой
собаке и прикрепил его к кровеносным сосудам на шее у собаки крупнее. Через час после
операции сердце самопроизвольно забилось и продолжало биться еще два часа. Какие только
эксперименты не проводили Каррель и Гутри в период между 1904 и 1907 годами! Они
пересаживали легкие (как вместе с сердцем, так и без), почки, щитовидную железу и даже
целые конечности. Самой эффектной стала операция 1908 года, в ходе которой Гутри создал
двухголовую собаку, пересадив голову одного животного на шею другому. Пересаженная
голова реагировала на свет и звуки и, казалось, отдавала себе отчет о происходящем, пока
через три часа ее не усыпили.
Если некоторые ученые проводили подобные опыты с целью изучения функций
отдельных органов, Каррель сразу дал понять, что видит в трансплантации серьезные
перспективы в лечении различных болезней. Он указал на то, что возможности современной
хирургии были, по большому счету, ограничены экстирпацией – радикальным удалением
поврежденной болезнью ткани. «С другой стороны, – написал он, – когда экстирпация
органа необходима, идеальным лечением была бы немедленная пересадка на его место
органа здорового».
Это была совершенно невероятная идея, и она привлекла широкое внимание в 1907 году,
когда Саймон Флекснер, директор исследовательского Института Карреля, сказал на
собрании Американской ассоциации по развитию науки, что в один прекрасный день замена
неисправных органов станет возможной. Пресса отреагировала с изумлением: «Возможна
пересадка человеческого сердца», – гласил один из заголовков. Эти новости также
вдохновили на создание, возможно, самого первого фантастического произведения про
пересадку сердца – небольшого рассказа английского писателя Эдгара Джепсона под
названием «Омоложение Беллами Гриста». По сюжету рассказа, пожилой американский поэт
становится первым человеком, которому провели такую операцию. Доставшееся ему сердце
обезьяны по кличке Моко настолько укрепило его здоровье, что и другие известные
личности стали записываться на данную процедуру, так как их сердца были «изношены
напряженным американским образом жизни». Вскоре, однако, начались проблемы – когда-то
крайне серьезный поэт начал лазить по деревьям и сочинять стихотворения с заголовками
«Ода спелому банану» и «Ореховая радость». Эти комичные последствия обозначили,
однако, страхи многих людей, которые были по-прежнему убеждены, что сердце – это
вместилище души и что получивший новое сердце пациент тем или иным образом
приобретет характер донора.
После работы Карреля и Гутри в экспериментах по пересадке сердца последовала
длительная пауза, и когда исследования в 1930-х годах возобновились, ученые уже всерьез
задумывались о клиническом применении подобных методик. Мозг играет важнейшую роль
в регулировании деятельности сердца, а также отвечает за его реакцию на эмоции и стресс.
Возникающие в продолговатом мозге – участке мозгового ствола – сигналы передаются
через пару нервов сердечной мышце, корректируя ее функции, в том числе – сердечный
ритм. Группа ученых из клиники Майо в Миннесоте под руководством Франка Манна хотела
узнать, как поведет себя сердце, если изолировать его от центральной нервной системы, и
решили провести для этого пересадку сердца. В ходе экспериментов на собаках,
132
проведенных в 1933 году, они брали сердце одного животного и пересаживали его на шею
другому, подсоединяя магистральные сосуды к сонной артерии и яремной вене.
Пересаженное сердце продолжало биться, однако никак не участвовало в кровообращении,
так как собственное сердце собаки-реципиента оставляли на месте. Пересаженные таким
способом сердца продолжали работать самое большее восемь дней. Манн справедливо
заключил, что дело не в каких-то технических недостатках методики проведения данной
операции, а в «некоем биологическом факторе» – несовместимости тканей донора и
реципиента, которую необходимо как-то преодолеть, чтобы добиться продолжительной
работы пересаживаемых органов.
Ученые никак не могли понять, почему пересаженные ткани так быстро отторгались.
Правда, еще в 1902 году Эммерих Ульман заметил, что появление в организме чужеродных
клеток «приводит к выбросу в кровь четырех ферментов, которые быстро разрушают
пересаженную ткань». В 1941 году государственная комиссия, сформированная для изучения
возможностей лечения военных ранений, попросила британского биолога Питера Медавара
найти способ усовершенствовать методику трансплантации кожи, так как она была
чрезвычайно нужна для лечения солдат с обширными ранами. Хотя методика широко
применялась еще во время Первой мировой войны, хирурги никак не могли понять, почему
результат столь часто оказывался неудачным. Медавар проводил опыты по пересадке кожи
на кроликах и обнаружил, что если после неудачной трансплантации пересадить животному
кожный лоскут от того же донора, то ткань отторгалась гораздо быстрее, чем в первый раз.
Он сразу же понял, в чем было дело: это был классический адаптивный иммунный ответ.
Иммунная система организма постепенно распознавала в первом трансплантате чужеродную
ткань, и несколько дней спустя лимфоциты – белые кровяные тельца – начинали ее
атаковать. Когда же угроза ликвидирована, лимфоциты начинают вырабатывать
специальные антитела к донорской ткани, чтобы в случае повторного ее обнаружения
отреагировать как можно быстрее – что и происходило, и вот почему повторная пересадка
заканчивалась стремительным омертвением донорской кожи. Эта догадка была ключевой,
так как наталкивала на способ решения проблемы: если каким-то образом подавить
иммунную реакцию, то организм может перестать атаковать пересаженную ткань. Как
только были найдены эффективные иммунодепрессанты, этот подход лег в основу всех
последующих попыток трансплантации тканей и органов.
В 1940-х годах самые захватывающие исследования по пересадке органов проводились в
Советской России. Об этой работе почти ничего не знали на Западе, пока двадцать лет спустя
не была переведена на английский книга Владимира Демихова, поведавшая об успехах
советских хирургов, достигнутых, скажем прямо, весьма жутковатыми способами. Так, в
ходе одной операции Демихов разрезал двух собак пополам, а потом сшил их посередине
вместе, создав тем самым гибридный организм. Более двадцати раз ему успешно удавалось
пришить голову щенка к шее взрослой собаки – эти двухголовые чудовища жили после
операции до четырех недель. Пересаженная голова реагировала на происходящее вокруг,
лакала молоко из блюдца и злобно щелкала челюстями, когда ее провоцировали.
Но больше всего экспериментов он провел по пересадке собаке второго сердца, которое
имплантировалось в грудную клетку и принимало активное участие в кровообращении.
Тридцать первого марта 1949 года одно такое животное было представлено членам
Академии медицинских наук в Москве. К их изумлению, Демихов продемонстрировал, что у
этого здорового на вид животного было двойное сердцебиение. После этого собаку
поместили под наркоз и вскрыли ей грудную клетку, чтобы продемонстрировать, что два
сердца бьются независимо друг от друга и с разной частотой. Демихов также провел не
менее шестидесяти семи операций по пересадке легких и сердца, а на Рождество 1951 года
стал первым человеком, предпринявшим попытку провести ортотопическую
трансплантацию. Выполненные им предыдущие трансплантации были гетеротопическими:
то есть орган пересаживался не туда, где он должен в организме находиться. При
ортотопической же трансплантации у реципиента полностью вырезается его собственное
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
133
сердце, а на его место пришивается донорское. Первая операция обернулась неудачей,
однако одна из следующих подопытных собак прожила тридцать два часа и чувствовала себя
достаточно хорошо, чтобы пить и разгуливать по лаборатории. «Эти эксперименты, – позже
написал он, – однозначно показали, что с точки зрения хирургии такие операции возможны».
Ничего не зная про работу Демихова, несколько групп американских исследователей
также добились прогресса с ортотопической трансплантацией, используя недавно
появившийся препарат для подавления иммунной системы – стероид под названием
«кортизон». В 1957 году в борьбу вступил молодой хирург из Калифорнии. Несмотря на то,
что его вклад впоследствии несколько померк на фоне триумфальных достижений Кристиана
Барнарда, многие все равно считают его истинным отцом трансплантологии сердца. Норман
Шамвэй стал врачом – а также хирургом-трансплантологом – по воле случая. Он родился в
1923 году в Мичигане и в начале войны пошел добровольцем в армию, где его из-за нехватки
военных хирургов сразу направили в медицинскую школу. Получив диплом, он начал
проходить стажировку в Миннесоте, а в 1952 году Джон Левис проводил там свою первую
операцию на открытом сердце. Здесь он и заинтересовался применением гипотермии,
которая стала главной темой исследований пять лет спустя, когда он пришел уже в
Стэнфордский университет.
Здесь ему посчастливилось повстречать идеального партнера, Ричарда Лоуэра, чей тезка
в семнадцатом веке первым сделал переливание крови. В своих первых опытах Шамвэй и
Лоуэр охлаждали собак до температуры гораздо ниже нормальной и изучали возможности
проведения операций с помощью данной методики. Им приходилось подолгу стоять в
операционной в ожидании, пока тело оперируемого животного не достигнет нужной
температуры, и Шамвэй предложил проводить время с пользой – вырезать сердце, а затем
ставить его на место. Это было бы и отличной практикой, и позволяло бы заниматься так
называемой «экстракорпоральной хирургией» – исправлять патологии сердца, пока оно
находилось за пределами организма. Чтобы достать сердце, нужно было разрезать его
магистральные сосуды – аорту, легочную артерию и обе полые вены, – а также четыре
небольшие легочные вены. Это было достаточно просто, однако, когда пришло время
ставить сердце на место, оказалось, что сшить обратно обрезанные вены и артерии было
практически невозможно. Хирурги поняли, что им было бы гораздо проще, будь у них в
распоряжении дополнительная живая ткань: в конце концов, портной, делая рукава для
пиджака, не сразу обрезает их до нужной длины, а оставляет немного материала про запас и
подравнивает их уже когда пришьет на место. Лоуэр предложил брать донорское сердце у
другой собаки вместе с прикрепленными к нему участками магистральных сосудов. Это
значительно упростило дело, так как теперь было гораздо удобнее пришивать артерии и
вены.
Так и началась карьера двух величайших хирургов-трансплантологов: от скуки.
Оказалось, что собаки чувствовали себя после операции достаточно хорошо, чтобы бегать, и
тогда Шамвэй и Лоуэр превратили свое развлечение в крупный исследовательский проект.
Они стали пользоваться имевшимся у них в больнице аппаратом искусственного
кровообращения и подключали к нему собак с удаленным сердцем, пока пересаживали им
новое, а заодно разработали упрощенный вариант процедуры, который избавил их от
необходимости разрезать, а потом сшивать все восемь кровеносных сосудов сердца. Четыре
из них были легочными венами – сосудами, возвращавшими обогащенную кислородом кровь
из легких в левое предсердие. Шамвэй догадался, что можно вырезать сердце не целиком, а
оставлять небольшие участки предсердий вместе с прикрепленными к ним легочными
венами, а также обоими полыми венами, входящими в правое предсердие. Вместо того чтобы
сшивать шесть отдельных кровеносных сосудов, нужно было сделать один шов на сердце, а
затем прикрепить к нему аорту и легочную артерию. К такому же заключению пришли еще
несколько ученых, в том числе Рассел Брок из Лондона, начавший свои собственные опыты
на животных в 1959 году.
134
Первые результаты Шамвэя и Лоуэра оказались на удивление хорошими. Даже без
каких-либо усилий для предотвращения отторжения их собаки с пересаженным сердцем
жили до трех недель. Единственной серьезной проблемой оставалось отторжение, и тогда
они сделали вывод, что если удастся помешать иммунной системе атаковать пересаженный
орган, то животное сможет прожить с ним до самой старости. Не менее оптимистичный
настрой был и у Брока, заметившего, что сердце, в конце концов, – это всего лишь насос.
Вскоре хирурги, один за другим, стали повторять эту фразу, пытаясь убедить
общественность, что никто не потеряет своей души или способности любить, если ему
пересадят донорское сердце.
Исследователи проблемы трансплантации сердца тоже находились в неведении и о
прогрессе в этой области в других уголках мира ничего не знали. Стали частыми попытки
трансплантации почек, и в 1951 году французские хирурги провели серию операций с
использованием почек, взятых у казненных на гильотине преступников. Но и эти операции
не увенчались успехом, однако три года спустя в Бостоне пластический хирург Джозеф
Мюррей, страстно увлеченный темой пересадки человеческих органов, провел первую в
истории успешную трансплантацию почки. К счастью, ему не пришлось беспокоиться по
поводу ее отторжения: у его пациента, Ричарда Херрика, был однояйцевый близнец по имени
Рональд, который согласился отдать брату свою почку. Так как ДНК близнецов полностью
совпадают, то иммунная система Ричарда не стала воспринимать новую почку как
чужеродную ткань, и он без каких-либо происшествий поправился. И хотя отторжение так и
оставалось непреодолимой проблемой, все равно операция Мюррея была огромнейшим
достижением: удалось преодолеть множество трудностей технического характера, которые
ставили в тупик его предшественников. Ричард Херрик стал первым человеком, прожившим
больше чем несколько месяцев после пересадки донорского органа, – он умер восемь лет
спустя. Это событие было предано широкой огласке, причем совершенно справедливо: оно
стало доказательством того, что пересадка нового органа может существенно помочь
пациенту
[25]
.
К 1964 году Шамвэй решил, что хирургическая сторона операции была доведена до
совершенства: с технической точки зрения было довольно просто вырезать больное сердце и
пришить на его место новое. Обнадеживал еще и тот факт, что новые препараты и лучевая
терапия помогли значительно уменьшить частоту случаев отторжения пересаженных почек –
Шамвэй даже предположил, что и успешная трансплантация сердца не за горами. И
действительно, группа врачей из Университета Миссисипи под руководством Джеймса
Харди уже вовсю готовилась к этому знаменательному событию. Предыдущим летом Харди
сделал первую в мире пересадку легкого Джону Ричарду Расселу, отбывающему срок за
убийство пятидесятивосьмилетнему заключенному, болеющему раком. Новое легкое
(которое было взято у пациента «Скорой», умершего в тот же день от сердечного приступа)
прекрасно функционировало. Однако восемнадцать дней спустя Рассел умер от уже
существовавших проблем с почками. Харди работал над пересадкой сердца с 1956 года, и
мало у кого из хирургов был такой обширный опыт, как у него. В декабре 1963 года он
вместе с коллегами стал подыскивать подходящего пациента: кого-нибудь с терминальной
сердечной недостаточностью, кому традиционное лечение помочь уже не могло, а вот новое
сердце могло бы спасти жизнь.
Четвертого января 1964 года газеты по всему миру напечатали сенсационную историю
под заголовком: «Пересажено человеческое сердце»:
«Отважная попытка дать человеку второе сердце была предпринята хирургами из
Миссисипи в эту пятницу. Трансплантат проработал час. Это была первая известная
успешная пересадка сердца в мире… Сердце было взято у мертвого человека. Его оживили и
трансплантировали в грудь умирающего от сердечной недостаточности пациента».
Но это была абсолютная выдумка. Кто-то из персонала больницы дал журналистам
наводку, когда узнал, что у Харди есть пациент и донорское сердце и что для операции все
подготовлено. На самом деле пересадка так и не состоялась: когда Харди вскрыл пациенту
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
135
грудную клетку, то понял: чтобы помочь пациенту, будет достаточно простого
хирургического вмешательства. И тем не менее это был полезный опыт, так как команда
Харди в общем-то прошлась по всем пунктам протокола трансплантации, за исключением
самой процедуры.
Всего через несколько недель после этой «репетиции» Харди смог провести
долгожданную операцию по-настоящему. 17 января мужчину шестидесяти восьми лет по
имени Бойд Раш поместили в больницу в весьма плачевном состоянии. После многих лет
безуспешной борьбы с повышенным давлением у него было настолько плохое
кровообращение, что развилась гангрена обеих ног и их пришлось ампутировать. Кардиолог
заключил, что без пересадки шансов у него нет, и вечером 23 января его сердце начало
отказывать. У Харди на примете было три потенциальных донора – это были молодые
пациенты, умиравшие от необратимых повреждений мозга и все еще живущие только
благодаря искусственной вентиляции легких. Он понимал, что если отключит один из
аппаратов, чтобы заполучить орган, то его могут обвинить в убийстве, так что решил брать
сердце только у того донора, который умрет естественной смертью. Шансы на то, что это
случится в нужный момент, были крайне малы, и он прекрасно отдавал себе в этом отчет, так
что составил запасной план действий.
За несколько недель до этого Харди нанес визит Киту Римтсме, хирургу из Нового
Орлеана, специализирующемуся на пересадке почек. Он мог оперировать только тех
пациентов, кому кто-то из близких родственников согласился пожертвовать свою почку, так
что операции по пересадке проводились крайне редко.
Римтсма решил использовать почки, взятые у приматов, чтобы операция могла помочь
большему количеству людей – это было довольно легко, так как в начале 1960-х торговля
обезьянами, в том числе шимпанзе, и даже крупными кошачьими все еще не подлежала
какому-нибудь контролю. Это была довольно спорная операция, однако ее результаты
удивили всех. Один из пациентов, портовый рабочий по имени Джефферсон Дэвис, прожил
два месяца с почками шимпанзе, работавшей в цирке, а другим, например, пересаживали
органы павианов и мартышек. Харди был крайне впечатлен увиденным и вдруг понял, что в
крайнем случае можно взять обезьянье сердце, если человеческий донор не будет вовремя
найден. Он приобрел четыре взрослых шимпанзе, чтобы проверить свою идею, и измерил
сердечный выброс у самой большой особи, весом больше сорока пяти килограммов. Четыре
литра в минуту для человека было маловато, однако он заключил, что в случае крайней
необходимости для невысокого взрослого этого должно хватить.
Сердце Бойда Раша окончательно отказало, а кровяное давление резко упало – теперь
дышать он мог только с помощью аппарата искусственной вентиляции легких. Харди пошел
проверить состояние предполагаемого донора сердца – вероятность того, что он умрет в
ближайшее время, была крайне мала, так что в ту ночь использовать его сердце возможности
не было. Тогда Харди накачал самого большого шимпанзе успокоительным и подготовил
животное к операции. Он сделал вывод, что потеря обеих ног привела к уменьшению объема
циркулирующей в организме пациента крови, так что сердца шимпанзе может оказаться
вполне достаточно, чтобы не дать ему умереть. Когда Раша доставили в операционную, его
пульс был нерегулярным, а кровяное давление почти на нуле. Он был в коме и, по большому
счету, в анестезии не нуждался. Его сердце остановилось, когда Харди вскрывал грудную
клетку – в запасе не было ни минуты, и врачи поспешили подключить его к аппарату
искусственного кровообращения.
Когда пациенту, подключенному к АИК, больше ничто не угрожало, Харди вызвал
персонал в операционную, чтобы принять решение о том, что делать дальше. Они могли
либо выключить АИК и дать пациенту умереть, либо все-таки пересадить ему сердце
шимпанзе. После непродолжительной дискуссии пятеро старших врачей провели
голосование: четверо высказались за использование обезьяньего сердца и один воздержался.
Пока другая операционная бригада вскрывала в соседней комнате грудную клетку шимпанзе,
Харди вырезал отказавшее и ставшее теперь совершенно бесполезным сердце своего
136
пациента. Он с трепетом смотрел на то, что было у него перед глазами и чего никому не
доводилось видеть прежде: перед ним лежал живой пациент с дырой вместо сердца. Харди
протянули металлическую миску с сердцем шимпанзе. Его промыли охлаждающим
раствором и начали вводить в сосуды человеческую кровь. Харди понадобилось сорок пять
минут, чтобы пришить его на место. Разогревшись до нормальной температуры, новое
сердце начало трепыхаться. Харди дал один-единственный разряд дефибриллятором, и после
непродолжительной паузы сердце забилось регулярным и сильным ритмом. Изначально
показатели жизнедеятельности были вполне обнадеживающими, однако вскоре Харди понял,
что обезьянье сердце все же не в состоянии справиться с поставленной перед ним задачей.
Понаблюдав в течение часа за тем, как оно с трудом выполняет свои обязанности, Харди уже
потерял надежду на то, что пациент когда-нибудь снова придет в сознание. Сердце шимпанзе
угасало, а вместе с ним и жизнь Бойда Раша, первого человека, получившего новое сердце.
Когда Харди оторвал взгляд от операционного стола, то к своему удивлению увидел
вокруг много незнакомых лиц. Больше двадцати пяти незваных гостей, желавших увидеть
историческое событие собственными глазами, умолили, чтобы их пропустили в
операционную. Понимая, что вскоре про операцию узнают все, он договорился с
руководством больницы выпустить короткий пресс-релиз про проведенную трансплантацию
сердца. Про шимпанзе ничего упомянуто не было, и пресса стала гадать, кем же был
неназванный донор, тем самым положив начало весьма неприятной и аморальной традиции
превращать операции по трансплантации сердца в скандал. Чтобы разъяснить ситуацию,
больница поспешила сделать для прессы второе заявление.
Прежде чем продолжить работу по трансплантации сердца, Харди долго и тщательно все
обдумывал и советовался со многими своими коллегами. Но был обескуражен
враждебностью, порожденной его первой операцией в Америке, – его принялись
единогласно осуждать и хирурги, и широкая общественность. В своих мемуарах, написанных
двадцать лет спустя, Харди вспоминал: «Было такое ощущение, будто у меня умер кто-то из
близких – друзья при мне больше ни слова не говорили про пересадку сердца и легких».
Было очевидно, что он нарушил какое-то священное табу. Поэтому Харди решил больше не
вовлекать в свои дела других пациентов, пока общественное настроение не изменится в
лучшую сторону. В трех тысячах километрах от него, в Стэнфорде, Норман Шамвэй с
огромным интересом следил за развитием событий и в результате тоже принял такое же
решение.
Хотя будущие хирурги-трансплантологи следующие несколько лет старались не
высовываться, за кулисами тем временем проделывалась очень важная работа. Благодаря
новым методам борьбы с отторжением пересаженного сердца подопытные животные стали
жить после операции значительно дольше. Ричард Лоуэр обнаружил, что мощные
иммунодепрессанты зачастую приводят к смерти собак от инфекций, так что начал
применять их только в случае обнаружения признаков отторжения. Впоследствии одна из
прооперированных им вместе с Шамвэем собак прожила с пересаженным сердцем больше
года. Сотрудничество Лоуэра и Шамвэя закончилось в 1965 году, когда Лоуэр перебрался в
Вирджинию, где провел операцию, обратную историческому достижению Харди, – он
пересадил человеческое сердце шимпанзе. Это могло показаться чересчур жутким, так что
Лоуэр, обеспокоенный возможной неодобрительной реакцией общественности, не стал
сообщать о проделанной операции. Тем не менее это было существенное достижение.
Впервые в истории бьющееся человеческое сердце было специально остановлено и вырезано
у умершего человека, а затем его вшили в другое тело и запустили снова – причем обезьяна
прожила с ним несколько часов.
Тем временем хирург из Бруклина по имени Адриан Кантровиц успешно пересаживал
сердца щенков. Несмотря на то, что работать со столь маленькими органами было крайне
сложно, большинство животных неплохо перенесло операцию. Никаких мер для
предотвращения отторжения предпринято не было, однако некоторым из них удалось
прожить несколько месяцев. Как считал Кантровиц, дело было в том, что иммунная система
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
137
щенков все еще была на стадии формирования и, как следствие, менее агрессивно
реагировала на чужеродную ткань – что говорило в пользу возможности пересадки сердца
маленьким детям. К началу 1966 года Кантровиц решил, что готов прооперировать младенца.
Потенциальных проблем этического характера с младенцами было гораздо меньше, чем со
взрослыми, так как кандидатами для проведения операции были только те дети, у которых
были тяжелые врожденные пороки сердца, не поддающиеся лечению никакими из
существующих способов, и чья ожидаемая продолжительность жизни измерялась неделями
или даже днями. Что касается доноров, то Кантровиц решил использовать сердца
новорожденных исключительно с анэнцефалией – то есть детей, появившихся на свет с
полным или почти полным отсутствием головного мозга. Так как такие дети не испытывают
боли и никак не реагируют на окружающую обстановку, а также, как правило, умирают в
считаные часы после рождения, то ожидалось гораздо меньшее недовольство
общественности по поводу моральной стороны вопроса.
Кантровиц вплотную подошел к тому, чтобы стать первым хирургом, пересадившим
сердце от одного человека другому. В мае 1966 года он нашел потенциального реципиента –
ребенка, рожденного с ужасным пороком развития сердца. Несколько недель спустя одна
больница в Орегоне ответила на его мольбы о подходящем доноре, и на самолете прямо в
Нью-Йорк доставили новорожденного с анэнцефалией. Утром 30 июня донорское сердце
перестало биться, и в больнице подготовили все необходимое для проведения операции. К
сожалению, орган был слишком долго лишен кислорода, и запустить его не удалось, так что
операцию пришлось отменить. Были найдены еще несколько младенцев-доноров, однако
подходящего пациента подобрать так и не удавалось, и лишь в конце следующего года
Кантровицу вместе с коллегами выпал шанс попробовать снова.
К концу 1967 года сразу три американских хирурга были на пороге исторического
прорыва. Шамвэй, Лоуэр, Кантровиц – все провели сотни операций на подопытных
животных, от и до изучив проблему профилактики отторжения и собрав команду настоящих
профессионалов, способных справиться с каждым аспектом операции и ее последствий.
Практически все в широких медицинских кругах не сомневались, что именно кто-то из них
сделает судьбоносный шаг и пересадит человеческое сердце. Как вдруг четвертого декабря
поступила новость, которую никто не ждал: их обошел хирург из далекой Южной Африки.
* * *
Кристиан Барнард был, определенно, чужаком в мире трансплантологии. Мало кто за
пределами Кейптауна знал, что его интересовала данная область. Он почти не проводил
никаких исследований и не делал на эту тему каких-либо публикаций. Он родился в 1923-м и
вырос на просторах Кару – пустыни в самом сердце Южной Африки. Барнард был сыном
священника Нидерландской реформатской церкви, чей приход состоял из обнищавших
местных жителей разных национальностей. Семья жила бедно, и с детства он был окружен
прихожанами своего отца, в связи с чем вырос без каких-либо расистских предубеждений,
столь распространенных среди белых жителей Южной Африки того времени, – этот факт
позже сыграл свою роль, когда он отказался разделять пациентов по расовому признаку, как
того требовало правительство. Выучившись на хирурга, он провел важное исследование
атрезии кишечника – врожденного порока развития, при котором сужена или вообще
отсутствует часть кишечника. Он доказал причину этого заболевания, оперируя щенков
прямо в утробе, – это было невероятное достижение, благодаря которому позже появилась
целая область хирургии, работающая с еще не рожденными детьми.
Отчасти благодаря значимости своей работы Барнард выиграл грант на дальнейшее
обучение в Миннесоте, где Уолтон Лиллехай научил его азам и раскрыл тонкости хирургии
открытого сердца. Когда два года спустя Барнард вернулся домой, заведующий отделением
хирургии Оуэн Вангенстин был настолько впечатлен протеже Лиллехая, что собрал деньги
на покупку аппарата искусственного кровообращения, чтобы Барнард мог запустить первую
в Африке программу операций на открытом сердце в больнице «Грут Шур» в Кейптауне.
138
Барнард оправдал ожидания: вместе со своим братом Мариусом, который тоже был
хирургом, он делал самые сложные операции на сердце детям, причем результаты у него
были не хуже, чем у хирургов в других уголках мира.
Мариус тесно работал с Кристианом на протяжении тринадцати лет и принял участие в
его, ставшей знаменитой, операции по пересадке сердца. Однако он принял решение никогда
не ассистировать брату непосредственно за операционным столом. Первые месяцы работы
на Кристиана он назвал сущим адом, он был потрясен его агрессивным поведением по
отношению к подчиненным. Мариус, как и многие другие, считал, что Кристиан не обладал
природным талантом хирурга – он даже называл его неуклюжим, – однако этот недостаток с
лихвой компенсировал непоколебимый перфекционизм Кристиана. Кроме того, с верой в
себя у него никогда проблем не было: «У меня чудовищное самолюбие, я знаю это, и я
вынужден его тешить, иначе я буду печальным и несчастным», – сказал Кристиан в одном из
интервью. Он отличался изысканными манерами и обаянием, однако был одержим желанием
быть во всем первым. Когда у его дочери в подростковом возрасте открылся талант к водным
лыжам и она начала принимать участие в международных соревнованиях, Бернард с точно
таким же решительным фанатизмом занялся ее тренировками. В одном откровенном отрывке
из его автобиографии он вспоминает о том, как разочаровался, осознав, что она не
унаследовала его бескомпромиссную волю: «Мне не удалось привить ей свою жажду
победы. Она не стучит кулаками и не плачет, когда проигрывает… Из нее ничего не
выйдет».
Интерес к пересадке органов возник у Барнарда еще в 1962 году, когда в одной из
южноафриканских газет написали про созданную Демиховым двухголовую собаку. Он тут
же отправился в лабораторию, чтобы повторить его эксперимент, и тем самым заслужил
значительную известность среди местных. На следующий год он пересадил собаке сердце и
предсказал, выступая перед студентами Преторийского университета, что вскоре такую
операцию будет возможно делать и людям, однако не предпринял каких-либо серьезных
усилий, чтобы заняться исследованием этой проблемы. Все изменилось летом 1967 года,
когда он съездил в Америку, встретился с рядом специалистов по пересадке органов и
обнаружил, что они добились существенного прогресса. Вскоре после возвращения в
Кейптаун он, в качестве подготовки к гораздо более сложной с технической точки зрения
трансплантации сердца, решил провести операцию по пересадке почки: так у него была бы
возможность проверить методику профилактики отторжения, которой его научили в
Америке. Эта пробная операция прошла как нельзя лучше: пациентка, женщина средних лет
по имени Эдит Блэк, полностью поправилась и прожила еще двадцать лет.
Столь ошеломительный успех вдохновил Барнарда. Его коллеги относились к
возможности пересадки сердца более скептически, однако противостоять энтузиазму
Барнарда было практически невозможно. Операция была подготовлена со всей
тщательностью. В собранной Барнардом команде были врачи-консультанты по всем
имеющим отношение к делу специальностям, в том числе эксперты по отторжению и
совместимости тканей, инфекциям, а также дооперационному и послеоперационному уходу.
Кое-что, однако, он решил опустить. Если Шамвэй, Лоуэр и Кантровиц сотни раз
тренировались проводить операцию на собаках, то Барнард, судя по всему, в подобных
репетициях смысла не видел. Мариус, конечно, провел несколько трансплантаций на
собаках, однако сделал это просто с целью тренировки собственных навыков в общей
кардиохирургии. Чтобы немного оправдаться, Кристиан позже сообщил, будто эти
экспериментальные операции проходили в рамках подготовки больницы к пересадке сердца
человеку, – Мариус же на это заявление отреагировал с насмешкой.
В октябре Барнард решил, что его команда готова. После долгих уговоров директор
прикрепленной к больнице кардиологической клиники Вельва Шрир согласился дать знать,
когда у них появится подходящий кандидат на пересадку сердца. Месяц спустя Шрир вызвал
Барнарда к себе в кабинет, чтобы сказать, что такой пациент найден. Им был
пятидесятичетырехлетний торговец бакалейными товарами Луис Вашкански, у которого
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
139
была уйма серьезных проблем со здоровьем. В 1955 году ему диагностировали диабет, и с
тех пор он перенес три сердечных приступа, то и дело попадая в больницу. Он был настолько
болен, что от малейшего напряжения у него возникала сильнейшая одышка, а его сердце
раздулось до невероятных размеров. У него было настолько плохое кровообращение, что
развились сильнейшие отеки из-за задержки в организме жидкости, которую приходилось
выводить через вставленные в ноги дренажные трубки. Когда Барнард увидел рентгеновский
снимок сердца Вашкански, то был шокирован: мышечная ткань левого желудочка была на
две трети мертвой, а от коронарных артерий и вовсе почти ничего не осталось. Барнард с
трудом мог поверить, что пациент был все еще жив.
С учетом столь мрачной перспективы совсем неудивительно, что Вашкански, когда ему
предложили удивительную возможность получить новое сердце, согласился без малейших
раздумий. Теперь оставалось только найти донорский орган, и случай не заставил себя долго
ждать. Второго декабря местная семья Дарвалл отправилась навестить друзей,
остановившись по дороге у пекарни, чтобы купить торт. Когда миссис Дарвалл переходила
через дорогу вместе со своей двадцатичетырехлетней дочерью, их сбила машина. Миссис
Дарвалл умерла мгновенно, а Денис получила серьезную травму головы. Хотя «Скорая» и
прибыла в считаные минуты, было ясно, что девушке уже не помочь. В больнице, в
нескольких милях от места аварии, об этом сообщили ее отцу, который охотно согласился,
чтобы органы его дочери использовали для трансплантации.
В тот вечер Мариус Барнард вместе со своей женой отмечали дома шестнадцатую
годовщину своей свадьбы, как вдруг он получает звонок от брата, который просит его
приехать в «Грут Шур». Когда он добрался до больницы, Денис Дарвалл уже осмотрел
нейрохирург, подтвердивший, что помочь ей, увы, никак не получится. Были сделаны все
необходимые приготовления, и Вашкански в 00.50 забрали в операционную и тут же
поместили под наркоз. В соседней комнате на операционном столе лежала Денис Дарвалл,
мертвая, но не совсем – ее мозг больше не функционировал, а вот сердце все еще билось.
Мариус взялся подготовить ее к операции, в то время как Кристиан начал заниматься
Вашкански – вскрыл ему грудную клетку и вставил канюли для подключения к аппарату
искусственного кровообращения. К 2.20 ночи все было готово, и в соседнюю комнату
передали, чтобы Денис Дарвалл отключили аппарат искусственной вентиляции легких,
двенадцать минут спустя ее сердце остановилось. Тут же ей вскрыли грудную клетку и
подсоединили к АИК, чтобы охладить кровь и не допустить повреждения внутренних
органов. Кристиан разрезал магистральные сосуды сердца и поместил драгоценный объект в
миску с холодным консервирующим раствором, после чего отнес все в соседнюю
операционную, где сердце немедленно стали накачивать кровью из АИК.
С этого момента пути назад уже не было, однако теперь, видя прямо перед собой
изувеченное сердце Вашкански, Барнард окончательно убедился, что без пересадки его дни
были сочтены. Искусственное кровообращение запустили, и тело Вашкански охладили до
30°C, чтобы защитить его мозг от возможных повреждений во время предстоящей
длительной процедуры. Поместив на аорту зажим, чтобы исключить ее из кровообращения,
Барнард перерезал ее прямо над устьями коронарных артерий. Легочная артерия также
рассечена, и Барнард вырезал оставшуюся часть сердца, оставив на месте лишь участки
предсердий, содержавшие две полые и четыре легочные вены. Он поместил в грудь
Вашкански сердце Денис Дарвалл и принялся резать его правое и левое предсердие, стараясь
подогнать по форме к оставшемуся на месте участку старого сердца. Пораженный болезнью
орган Вашкански был гораздо крупнее нового, так что Барнарду пришлось подравнять то
немногое, что от него осталось. Затем он начал пришивать сначала левое, а потом и правое
предсердие двумя рядами стежков. Следующей была прикреплена легочная артерия, после
чего он подогнал по длине и наконец пришил аорту. Убедившись в герметичности
наложенных швов, Барнард убрал с аорты зажим, позволив крови Вашкански впервые
наполнить теперь уже его новое сердце.
140
Итак, пересадка была завершена, однако необходимо было дождаться, пока тело
Вашкански вернется к нормальной температуре, прежде чем делать выводы о работе его
нового сердца. После напряженных тридцати минут ожидания анестезиолог Джозеф Озински
наконец объявил, что температура пищевода достигла 36°C. Барнард приложил электроды
дефибриллятора к неподвижному органу, сердце подпрыгнуло от пропущенного через него
электрического разряда. В воздухе повисло напряжение, и через несколько секунд сердце
впервые забилось в своем новом теле. «Работает», – сказал Барнард.
На часах было 5.52. Барнард вместе с коллегами оперировали четыре с половиной часа,
однако предстояло еще многое сделать. Только с третьей попытки удалось отсоединить
пациента от аппарата искусственного кровообращения и убедиться, что донорское сердце
сможет самостоятельно поддерживать кровообращение Вашкански. Ему закрыли грудную
клетку и в 8.30 начали выводить из наркоза. Пациенту поставили капельницу с мощными
стероидами для подавления иммунной системы с целью снижения вероятности отторжения.
Когда все убедились в стабильности жизненно важных показателей Вашкански, его
переместили в специально подготовленную палату. Из-за опасности инфекционного
заражения были предприняты строжайшие меры предосторожности: каждый предмет,
начиная от матраса и заканчивая стенами, был тщательно продезинфицирован, и весь
персонал, которому предстояло контактировать с пациентом, проверили на возможное
бактериальное заражение. Эта стерильная палата станет для Луиса Вашкански домом на
оставшиеся ему восемнадцать дней жизни.
Не успел измотанный Барнард вернуться домой, как в СМИ поднялся переполох. Это
была самая громкая новость со времен убийства президента Кеннеди: в считаные часы
журналисты со всего мира нагрянули в Кейптаун. Операция должна была храниться в
секрете, и до сих пор непонятно, как пресса про нее узнала: Мариус (и многие другие)
высказывали подозрение, что им дал наводку сам Кристиан, однако хирург всегда
категорически это отрицал. В мгновение ока Луис Вашкански стал самым известным в мире
пациентом, состояние которого непрерывно обсуждалось в новостях. Поначалу новости
обнадеживали: уже через несколько дней он сидел в кровати и разговаривал со своими
медсестрами, а симптомы сердечной недостаточности в это время начали проходить.
Функции его остальных органов постепенно улучшались, что указывало на кардинальное
улучшение их кровоснабжения. Когда состояние пациента стало стабильно хорошим,
Барнард разрешил ему давать интервью. Всеобщий интерес к его состоянию был совершенно
естественным, однако руководство больницы предоставило немыслимый по сегодняшним
меркам чуть ли не свободный доступ к пациенту: к Вашкански приходили члены
правительства, фотографы, журналисты из газет и представители всех крупных
телерадиокомпаний. Он охотно принимал всех гостей, однако возмутился, когда журналист с
BBC спросил, что он, будучи евреем, чувствует, когда знает, что ему пересадили сердце гоя.
Пятнадцатого декабря, через двенадцать дней после операции, Вашкански разрешили
вставать с кровати, но позже в тот вечер появился первый признак того, что все было не так
хорошо, как казалось. Он начал испытывать трудности с дыханием, и рентгеновский снимок
обнаружил в легких затемнение. Ему диагностировали пневмонию, и, так как анализы не
выявили признаков какой-либо инфекции, Барнард заключил, что дело в отторжении
донорского органа, – это была его роковая ошибка. На самом деле у Вашкански
действительно была инфекция, которая распространилась в легкие из раны на ноге. Он
нуждался в антибиотиках, а вместо них ему увеличили дозировку препаратов для борьбы с
отторжением, еще больше ослабив его иммунную систему в тот момент, когда она была
особенно нужна для борьбы с бактериями. Барнарда можно простить за эту оплошность: с
тех прошло уже 50 лет, но хирурги-трансплантологи до сих пор ошибаются из-за схожести
симптомов отторжения и инфекции, и это остается одной из основных проблем.
Когда врачи поняли истинную причину пневмонии Вашкански, было уже слишком
поздно. Они бросили все мыслимые и немыслимые лекарства на борьбу с инфекцией, однако
его состояние продолжало ухудшаться. Двадцать первого декабря, через восемнадцать дней
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Соседние файлы в папке Библиотека им академика М.И. Перельмана