Эстетические отношения искусства к действительности

суровы и сухи, у Эсхила, кроме того, недостает драматиз­ма; Эврипид плаксив; Шекспир риторичен и напыщен, художественное построение драм его было бы вполне хо­рошо, если б их несколько переделать, как и предлагает Гёте. Перейдем к живописи, и должны будем признаться в том же самом: против одного Рафаэля редко возвыша­ют голос, во всех остальных живописцах давно открыто множество слабых сторон. Но самого Рафаэля упрекают в незнании анатомии. О музыке нечего и говорить: Бет­ховен слишком непонятен и часто дик; у Моцарта сла­ба оркестровка; у новых композиторов слишком много шума и трескотни. Безукоризненная опера, по мнению знатоков, одна – «Дон-Жуан»; не знатоки находят его скучным. Если совершенства нет в природе и в живом человеке, то еще меньше можно найти его в искусстве и в делах человека; «в следствии не может быть того, чего нет в причине», в человеке. Широкое, беспредельное поле открывается тому, кто захочет доказывать слабость всех вообще произведений искусства. Само собою разумеется, что подобное предприятие могло бы свидетельствовать о едкости ума, но не о беспристрастии; достоин сожале­ния человек, не преклоняющийся пред великими произ­ведениями искусства; но простительно, когда к тому при­нуждают преувеличенные похвалы, напоминать, что если на солнце есть пятна, то в «земных делах» человека их не может не быть.

VII. «Живой предмет не может быть прекрасен уже

и потому, что в нем совершается тяжелый, грубый про­цесс жизни». Произведение искусства – мертвый пред­мет; поэтому кажется, что оно должно быть изъято от

доводство переделывают, обрабатывают «грубый матери­ал» не менее, нежели архитектура. То же самое надобно сказать и о промышленности, создающей под преоблада­ющим влиянием стремления к прекрасному, например, ткани, которым природа не представляет ничего подоб­ного и в которых первоначальный материал еще менее остался неизменным, нежели камень в архитектуре. «Но архитектура как искусство гораздо более, нежели другие отрасли практической деятельности, подчиняется исклю­чительно требованиям эстетического чувства, совершен­но отказываясь от стремления удовлетворять житейским целям». Но какой житейской цели удовлетворяют цветы, искусственные парки? И разве Парфенон или Альгамбра не имели практического назначения? Гораздо в меньшей степени, нежели архитектура, подчиняются практиче­ским соображениям садоводство, мебельное, ювелирное и модное искусство, которым, однако же, не посвящается особенной главы в курсах эстетики. Мы видим причину того, что из всех практических деятельностей одна стро­ительная обыкновенно удостаивается имени изящного искусства не в существе ее, а в том, что другие отрасли де­ятельности, возвышающиеся до степени искусства, забы­ваются по «маловажности» своих произведений, между тем как произведения архитектуры не могут быть упу­щены из виду по своей важности, дороговизне и, наконец, просто по своей массивности, прежде всего и больше все­го остального, производимого человеком, бросаясь в гла­за. Все отрасли промышленности, все ремесла, имеющие целью удовлетворять «вкусу» или эстетическому чувству, мы признаем «искусствами» в такой же степени, как ар­хитектуру, когда их произведения замышляются и ис-