Художественная Вселенная русской усадьбы. Монография

портрет мой, тот, что у тебя, на меня не похож. Напомина ет ли он тебе, душенька, обо мне?»

Кроме того, фамильная галерея выражает соединение данного древа с другим, достойным ее. При этом возни кает тема общей семейной истории и такие его живо писные воплощения, как прижизненные и посмертные портреты Шереметевых и Черкасских в Кускове, Череви

ных и Окуловых в Неронове, МусиныхПушкиных и Вол конских в Иловне и Борисоглебском.

Однако Державин останавливает себя и приходит к

скромному домашнему варианту «экспозиции»:

А ты, любезная супруга! Меж тем возьми сей истукан; Спрячь для себя, родни и друга Его в серпяный твой диван; И с бюстом там своим, мне милым, Пред зеркалом их в ряд поставь, Во знак, что с сердцем справедливым Не скрыт наш всем и виден нрав. Что слава! – Счастье нам прямое Жить с нашей совестью в покое

.

Богат лишь прадедов и предков образами, Прославивших себя великими делами, Что видим их везде во храмине твоей? Здесь Гальба без носу, Корванус без ушей; А там в торжественной Эмилий колеснице, С лавровой ветвию и копием в деснице; Иль Курии в пыли, в лоскутьях на стене. Что прибыли, что ты, указывая мне Шестом иль хлыстиком на ветхие портреты, Которы у тебя коптятся многи леты, Надувшись, говоришь: «Смотри, вот предок мой, Начальник римских войск, – великий был герой! А это прадед мой, разумный был диктатор! А это дедушка, вот прямо был сенатор!» А сам ты, внучек, что? Герои на стенах, А ты пред ними ночь всю пьянствуешь в пирах; А ты ложишься спать тогда, как те вставали

Роскошь свободного волеизъявления, возможность увековечить и прочувствовать в усадьбе среди родных и единомышленников то, что способно породить самую разную реакцию вплоть до откровенной насмешки в го роде, рисует благородное своенравие – одну из важных черт культуры ХVIII столетия – общеизвестную, но чаще

декларируемую в самой общей форме претензию индиви дуума на самовыражение.

в данном случае мы имеем в виду не общие интересы обо их искусств или образы, переходящие из сферы изобрази тельного творчества в литературу и обратно. Нас занимает их непосредственная сопричастность, вкрапление слова в ткань произведения искусства. В лучших вариантах эти взаимоотношения носят характер возвышенный или ка мерный, но непременно тактичный, иногда – громоздкий и помпезный, порой не вполне гармоничный и чуть ли не курьезный. Так или иначе, в совокупности и изображение и слово служат важным источником исторически досто верного суждения об отдельных личностях и эпохе в це лом. Высвечивая частные и фамильные судьбы, он помога ет полнее восстановить представление личности о себе, своем роде, о том, какой она желала остаться в сознании потомков. Высочайший уровень усадебной культуры и ее распространенность дают для этого богатые возможности. Попробуем обрисовать вопрос на ряде примеров.

ющих свои замыслы в собственных поместьях. В архитек туре царской и частной усадьбы надпись или название – обычно прерогатива малой формы (например, «Супругу благодетелю» в Павловске). Надписи встречаются и на обелисках, однако чаще всего они сопровождают надгро бия. Их содержание тесно переплетается с весьма распро страненным литературным жанром «надгробной». По следняя существует и как самостоятельное произведение и может переноситься на памятник в городе или усадьбе. Приведем в качестве примера надпись на мраморной дос ке могилы полководца С.А. Апраксина. Она смотрится от звуком воинских деяний усопшего:

.

Нельзя не признать философской надгробную скульп

127

Смирись и укрощать потщись пороков пламень, А обо мне пролей ко господу мольбы

Когда родитель был ее уже во гробе, Во матерней тогда она была утробе, В дни сетования произойдя на свет, Отцова вида зрит единый сей предмет, С скорбящей матерью она о нем рыдает,

131

«Портр: тайн. советн. Ивана. Сидоровича Г: Барышникова. родился. въ. 1721. году»