Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественная Вселенная русской усадьбы. Монография
.pdf
ная, стилевая и эмоциональная ситуация в русской куль
туре конца ХVIII века весьма располагает к историзации
в самых разнообразных ракурсах этого понятия. Не слу
чайно классицистическая доктрина с характерной для
нее ретроспективной направленностью в поисках идеа
лов, осознанием непреходящего значения общечеловече
ских ценностей и фамильных достоинств находит в уса
дебной ветви культуры яркое и логически оправданное
воплощение.
В не меньшей степени развитие мемориальной тен
денции связано с сентиментализмом и служит одним из
его драгоценных «украшений» – ведь идея памяти чувст
вительно задевает душу, а именно этот стиль поощряет
переживание «сердечных» ценностей. Наконец, мемори
альная тема получает живой отклик в предромантизме,
чье самоощущение исполнено глубокой неудовлетворен
ностью сегодняшним днем. Предчувствуя яркое драма
тическое будущее, он ищет поддержку в героическом
прошлом и потому охотно облачается в торжественные
ностальгические одежды. В стороне от подобных настро
ений остается, пожалуй, лишь рококо, тяготеющее к бы
стролетным удовольствиям. Лелея собственное представ
ление о времени, оно не склонно сокрушаться о былом
или заглядывать в небезопасное будущее, но спешит ра
доваться настоящему.
В представлениях той эпохи человеческая память раз
нообразна и, по существу, безбрежна. Это и «малая», или
122
VI
123
«Домашняя история» (Русская усадьба и тема памяти)
частная, память о людях, объединенных родственными
узами и дружеским расположением, и «большая» – о со
бытиях всемирной и отечественной истории. Это и память
о природе: дорогих сердцу местах, о любимых животных,
которым устанавливают надгробия в парках, о многозна
чащих для владельцев вещах – словом, обо всем, окружаю
щем натуру думающую и тонко чувствующую, видящую в
воспоминаниях нравственную опору, охотно вновь и вновь
возбуждающую их в себе.
В предисловии к сочинению «Капище моего сердца, или
Словарь всех тех лиц, с коими я был в разных отношениях
в течение моей жизни» И. М. Долгоруков, принявшийся за
работу, «чтоб не задумываться, разгонять гипохондрию и
разбивать мысли, омраченные продолжительным недугом
и скукою неподвижной жизни», признается: «Никакой
другой труд не дал бы мне средства так успешно достигнуть
предположенной цели, как этот, и мысль моя беспрестан
но переносилась из возраста в другой, из стороны в сторо
ну, от одного человека к другому, и, по разности отноше
ний, разные чувства наполняли мое сердце, то радость, то
печаль, то гнев, или благодарность, то презрение, или вос
торг, то любовь, или равнодушие, по переменам все ощуще
ния морального добра и зла пробегали сквозь мое вообра
жение, и, ни на одном не успевая остановиться, я летал как
бабочка по всей сентиментальной стихии, в коей, как в ви
димом мире, есть крутизны, пологости, буераки и прият
ные отдохновения»
99
.
Само присутствие памяти рассматривается как при
знак душевной состоятельности. На склоне лет П.В. Зава
довский пишет: «Я от природы безпамятлив, но все об
стоятельства души и сердца изображаются в них живо.
Не беспокоюсь о том, что смерть ограбит голову от все
го стяжания, но тяжело воображать то лишение, если
она пресекает утешительное чувство любви и благодар
ности к тебе милому моему другу, с каковыми я долго
жил на земле и хотел бы лежать с оными в темной моей
могиле»
100
.
Память податлива, а человек той эпохи весьма разбор
чив в своем обращении с ней. Привыкший мыслить и чув
ствовать разумно, он хорошо сознает, что, при каких об
стоятельствах и местоположении следует вспоминать и,
стало быть, чувствовать. Воспоминания, конечно, приходят
к нему и помимо воли, однако они управляемы. Их можно
притушить, но можно и возрождать почти ритуально, со
здав для этого подходящие условия.
И.М. Долгоруков с глубокой признательностью вспо
минает Н.М. Загоскину, устроившую в пензенской дерев
не Рамзай памятник его жене – своей подруге: «С каким
восхищением я нашел там в новом доме, прекрасном са
де и между предметами мне вовсе не знакомыми, на каж
дом шагу чтолибо, напоминающее мне Евгению! Там ее
портрет, тут ее вензель. Наталья Михайловна сохранила
многие ее письма к ней, и я их перечитывал с удовольст
вием. С какими умилительными слезами я орошал каждо
124
VI
дневно поутру темный свод акациев в сгущенном лаби
ринте, под которым посвящена была Евгении печальная
урна, окруженная ее любимыми полевыми цветами. Дол
го хозяйка скрывала от глаз моих тропу, ведущую к сему
пустынному памятнику; она не для хвастовства его соору
дила, но желала удовлетворить своему сильному чувству
любви к бесподобной ее подруге; я напал на тайную стезю
сию, сердце мое проводило меня к урне, и я каждое утро
приходил обнять ее и поплакать. Подобные жертвы ни
когда не забываются»
101
.
Память способна дремать, пока не наступит желание
пробудить в себе нежные чувства: «Да ты видишь, у меня
хорошая память, только когда надобно вспоминать о
любезной моей Сашеньке. Любовь моя к тебе исправля
ет недостаток, исправить коего лучшие лекари не мо
гут», – пишет поэт В.В. Капнист жене, находящейся да
леко от него в усадьбе
102
. Свойство извлекать из богатого
запаса памяти именно приятное, вполне отвечающее по
требности здоровой чувствительной натуры, составляет
типичную черту развитой гедонистической культуры
ХVIII столетия.
Впрочем, чтобы доставить утеху сердцу, необходимы
рассудок, такт и чувство меры. «Монументы или памят
ники, – говорится в одном из руководств того времени –
бывают разных родов, посвященные напоминанию ка
125
«Домашняя история» (Русская усадьба и тема памяти)
кихнибудь либо умерших, либо в жизни находящихся
славных и великих людей.
Трогательные памятники возбуждают в нас любовь к
искусствам, составляют лучшее украшение садов; но в вы
боре и употреблении их должно поступать весьма разсуди
тельно. Надобно, чтоб предметы окружающие памятник и
местоположение, которое он занимает, соответствовали
совершенно тем чувствам, какия он может возбудить в нас.
И потому только в садах необыкновенной величины, изо
билующих разнообразными картинами, можно поставить
несколько таких монументов, но где их слишком много,
там всегда приметим мы неприятное и часто смешное
противумыслие.
Если памятников слишком много в небольшом прост
ранстве, то прогуливающийся смотрит на них хладнокров
но, и входит он в сад не с такими чувствами, какия имел
Грек, вступая в Алтис Олимпийский; естьли же такие па
мятники стоят не у места, то в душе зрителя может возбу
диться неприятное чувство, чего старается он избегнуть
как можно скорее, и таким образом, нельзя достигнуть
той цели, с какою воздвигнуты сии монументы.
Ничто не доставлять может быть просвещенным лю
дям столь благородного и столь живого удовольствия,
как вид таких предметов, которые напоминают им отда
ленные времена, когда мрак невежества покрывал все
страны, который потом уступил место просвещению. И
сим наши сады могут возбудить воспоминания о тех вре
126
VI
менах, по многим причинам весьма интересных для ис
куств и поэзии, то получают много приятности; ибо это
погружает прогуливающегося человека в сладостныя
мечтания»
103
.
Как видим, выстраивается неразрывная цепь: восприя
тие не должно быть бесстрастным, ни, тем более, приво
дить в недоумение. Цель любого памятника – вызвать
приятные ощущения, ибо именно они погружают в «сла
достные мечтания» и «сентиментальную стихию».
Оговоримся, что термин «сладостный» не может вос
приниматься сегодня как нечто идентичное слащавому
или приторному, также как «умилительное» вовсе не рав
нозначно «умильному». Все эти слова определяют доста
точно тонкие оттенки возвышенного состояния души. Ус
ловия же для его появления тщательно продумываются.
Для всех чувствований – и откровенно обнародуемых
и сокровенных – усадьба представляет идеальное место
именно потому, что воплощает в себе понятие частной ре
зиденции, независимо от ее размера и материального ста
туса. В этом смысле мемориальная тенденция в различ
ных масштабах свойственна и императорской и средней
провинциальной усадьбе. Все, что связано с понятием се
мьи и дома в буквальном и отвлеченном смысле слова, не
отрывно от культа местной, точнее отеческой, Природы,
составляющей сцену и фон исторически значимого дейст
вия – деревьев, переживших несколько поколений вла
127
«Домашняя история» (Русская усадьба и тема памяти)
дельцев, прудов, в сонных водах которых застыли их отра
жения, руин старинных замков, где обитали предки.
Можно сказать, что усадьба служит зримым воплоще
нием понятий, наиболее полно отражающих чувство обла
дания: «Когда не жить здесь, то лучше наслаждаться спо
койствием и собственностью своею, никакой жизни не
сравняющейся», – пишет брату из Петербурга в Надеж
дино Алексей Борисович Куракин
104
.
График В.И. Причетников, приглашенный для запечат
ления Надеждина, по словам владельца, «нигде еще не на
ходил... таких приятных, прелестных и все преимущества в
себя вмещающих видов и местоположений как здесь. Если
говорит сие художник, что ж долженствует чувствовать и
говорить сердце того, кому все сии места принадлежат, и
который уединением своим в оныя истинное, безмятеж
ное и всех сует чуждое благоденствие вкушает?» – вопро
шает хозяин поместья
105
.
Разумеется, такие претенциозные соображения выска
зывают наиболее состоятельные и образованные владель
цы. Однако и в создании самого обычного поместья чита
ются мемориальные притязания хозяев. Усадьба призвана
быть достойной статуса фамильной резиденции, а по
скольку семья имеет прошлое, настоящее и будущее, то и
дом, и парк, и населяющие их произведения смотрятся
зримым воплощением семейного древа. Даже недавно
купленному поместью часто стараются придать облик ста
ринного, перенося туда часть фамильной коллекции или,
128
VI
за неимением прижизненных изображений предков, за
казывают и размещают там ретроспективные или, как их
еще называют, исторические портреты. Все это усиливает
ощущение давно обитаемого жилища или Пенат. Располо
женные в парке мавзолеи и кенотафы довершают облик
почтенной фамильной резиденции.
Способы историзации, принятые в царских и богатых
частных резиденциях, в более камерных формах отзыва
ются в «рядовых» поместьях. В городе установка монумен
та сдерживается градостроительными, административны
ми соображениями и, едва ли не в первую очередь,
мнением света. В маленьком «государстве в государстве»
эти обстоятельства уже не имеют силы.
К концу XVIII столетия и в этом плане в усадьбах скла
дывались собственные традиции. Во многих поместьях
воздвигались обелиски в честь памятных событий и,
прежде всего, посещения их императрицей (подмосков
ные Демьяново, КоньковоТроицкое, Ярополец Черны
шевых). Впрочем, иногда имели место очень оригиналь
ные посвящения.
Так, известно, что А.Б. Куракин соорудил в Надеждине
обелиск «на вечную память» королеве Марии Антуанетте,
увенчал его мраморным бюстом и поместил надпись на
медной доске, посвященную той, «которая своей красою,
своими достоинствами, всеми изящными качествами ду
ши своея была украшением престола и пола своего, и бы
129
«Домашняя история» (Русская усадьба и тема памяти)
ла любима, почтенна, обожаема всеми, счастие имевшими
ее знать и к ней приближаться. Она родилась в Вене 1755
года, лишена жизни в Париже, посреди столицы ея, 16 ок
тября 1793 года зверским злодейством бунтующих веро
ломных, сумазбродных, проклятие человеческое и наказа
ние Божие заслуживающих подданных ея. Мимо идущий
вспомни о ней, взрыдай о несчастиях ея, внеси о ней горя
чую молитву твою перед Всевышним»
106
.
Любопытно, что дворовые называли монумент памят
ником Марии Антоновне, что можно расценивать как по
домашнему почтительное признание несомненной близо
сти этого лица хозяину.
Столь же небанально выразил свои чувства П.В. Зава
довский, поставив в Ляличах «Храм благодарности» и
внутри него статую своего покровителя – фельдмаршала
П.А. РумянцеваЗадунайского работы Д. Рашетта.
Скульптура, свидетельствует современник, изображала
полководца в «Римской одежде, с открытою головою;
шлем его повешен на сучке пня, на котором герой присел
немного... в одной руке у него фельдмаршальский жезл
свой, которым касается он к щиту герба своего, у левой но
ги стоящему, и имеющему сей латинской девиз: non solum
armis... На базе статуи изображены победы его – Кагулл с
страшною неприятельскою батареею...»
107
Завадовский регулярно поклонялся этому монументу.
Обратим внимание на то, как тонко И.И. Дмитриев уло
130
VI
вил «частный», связанный с усадебным местоположени
ем оттенок трактовки образа полководца:
Почтенный лик! когдаб ты был изображен
С перуном пламенным на берегах Кагула,
Где гордый мусульман растерзан, низложен,
И где земля в крови несщастных жертв тонула
Тогда бы на тебя взирая, каждый рек:
Румянцев славный Вождь! и мимо бы протек.
Но здесь, здесь всяк тебя прохожий лобызает:
Здесь не Герой в тебе блистает,
Прославивший себя единою войной
Обрызган кровию врагов среди сражений;
Но друг, но ближний мой
И благотворный Гений!
108
Сам Завадовский писал по поводу статуи: «Я не хотел
выставить оную здесь (в Петербурге – О.Е.) на показ
всем, чтоб не протолковали укоризною, а отправил в мою
Малороссийскую деревню, где приготовлен для ея храм,
чтоб воздвигнуть памятник благодарности моей к благо
детелю»
109
.
Самым же распространенным способом увековечива
ния становится создание живописных портретов – при
жизненных или посмертных, камерных или парадных, ко
стюмированных или обычных. Именно портрет в ХVIII
века был важнейшей, сегодня утратившей первоначальное
значение частью духовной культуры. В дворянской среде
его можно было наблюдать практически повсеместно: в
парадных залах дворцов, в присутственных местах разного
131
«Домашняя история» (Русская усадьба и тема памяти)
ранга, в городских домах, но, пожалуй, в первую очередь, в
усадьбах. Рядом с ним рождались, жили и умирали, его
чтили и передавали по наследству, с ним расставались и
встречались, брали с собой в путешествие и, в буквальном
смысле слова, уносили с собой в могилу. Помпезное парад
ное полотно, камерный или миниатюрный, в сознании
многих поколений русских людей он оказался неразрывно
связанным с воспоминанием о ХVIII cтолетии, о дворян
ской культуре и усадебной жизни.
Самолюбивое стремление утвердить художественными
средствами портрета собственную связь с «большой» и
«малой» историей, пожалуй, ярче всего проявилось в уст
ройстве фамильных галерей – живописных и реже
скульптурных, иногда сосуществующих в одном доме. Ис
следователями установлено, что при всем разнообразии
фамильных галерей их связывают общие закономерности.
Непременной принадлежностью сколько нибудь зна
чительной галереи уже с конца XVII века служит присут
ствие в ней наряду с портретами членов данной фамилии
изображений царей. В усадьбах знатных и состоятельных
владельцев, особенно претендующих на близость ко Двору,
как, например, в Останкине, огромные портреты Екатери
ны II, а затем и Павла I украшали залы, иногда специально
для этого предназначенные. Подобный портрет в раме с
императорской короной был в «Аполлоновой зале» в Ля
личах. В Троицком Е. Р. Дашковой в гостиной также нахо
132
VI
дился большой конный портрет Екатерины II – живопис
ный памятник едва ли не главному событию в жизни хо
зяйки поместья
110
.
К концу столетия разделы, включающие копийные
произведения – портреты старых российских государей,
становятся важной частью многих собраний.
В Ольгове Апраксиных и ПокровскомСтрешневе это
позволяло подчеркнуть родство с царствующей фамилией.
В последнем случае семейных портретов вместе с изобра
жениями лиц царского дома по описи 1805 года насчиты
валось 76 из 328 полотен. Портретную украшали стулья,
обитые материей с вышитыми на ней гербами, зеркала в
золоченых рамах и росписи стен
111
.
В состав галерей, кроме изображений членов семьи,
обычно входили портреты родственников и друзей дома.
Особую группу составляли портреты исторических деяте
лей прошлого и настоящего времени, включая иностран
ных правителей, полководцев и т.п. Совершенно особое
место занимала Кунсткамерная Шереметевых, где были
собраны портреты их «приближенных»: врача, крепост
ного живописца, его женыкондитерши, крепостных ак
теров. В совокупности они составляли как бы вторую по
значению группу изображений достойных увековечива
ния домочадцев
112
.
Портреты не только располагались в комнатах; иногда
для них строили специальные здания. Такова портретная га
133
«Домашняя история» (Русская усадьба и тема памяти)
лерея в Кускове
113
или несколько позже – специальный кор
пус картинной галереи, соединенный переходом с главным
домом в Никольском Межаковых Вологодской губернии
114
.
В разных поместьях в зависимости от состоятельности,
художественной осведомленности и вкусов хозяев, присут
ствовали произведения старой и современной, русской и
зарубежной живописи. Качество полотен не всегда было
первоклассным. Многие портреты, особенно копийные,
выполнялись мастерами средней руки, иногда домашними
художниками. Даже в таких известных усадьбах, как Кус
ково или Ольгово, они составляли значительную часть со
брания. То же относится к портретной галерее в Николь
скомУрюпине. В начале 1920х годов в Большом доме
этой усадьбы еще находились портреты представителей
рода Голицыных, занимавших видные государственные и
военные посты в ХVIII – начале ХIХ века. Среди них были
и изображения сподвижников Петра – восемь полотен,
«частью копии»
115
. Портреты в угловой комнатестоловой
«были исполнены по одинаковому почти шаблону – на
фоне пышных драпировок и колонн, с жезлами и развер*
нутыми указами в руках собственным доморощенным
живописцем Ивановым»
116
.
Портрет как важнейшая часть живописной коллекции
был неотрывен от общей картины интерьера, которую со
ставлял вместе с другими полотнами, произведениями
скульптуры и декоративноприкладного искусства. Приве
дем одно из известных описаний, повествующее об этом
134
VI
контексте. В «Детстве Багровавнука» С.Т. Аксаков вспо
минает о поездке в село Чурасово: «...взглянув на залу, я по
ражен был ее великолепием: стены были расписаны ярки
ми красками, на них изображались не знакомые мне леса,
цветы и плоды, не известные мне птицы, звери и люди; на
потолке висели две большие хрустальные люстры, которые
показались мне составленными из алмазов и бриллиантов,
о которых начитался я в Шехеразаде; к стенам во многих
местах были приделаны золотые крылатые змеи, держав
шие во рту подсвечники со свечами, обвешанные хрусталь
ными подвесками; множество стульев стояло около стен,
все обитые чемто красным...
В кабинете, как мне сказали, многое находилось точно
в том виде, как было при прежнем хозяине, о котором
упоминали с какимто страхом. На одной стене висела
большая картина в раззолоченных рамах, представлявшая
седого старичка в цепях, заключенного в тюрьму, которого
кормила грудью молодая прекрасная женщина (его дочь,
по словам Александры Ивановны), тогда как в окошко с
железною решеткой заглядывали два монаха и улыбались.
На других двух стенах также висели картины, но неболь
шие; на одной из них была нарисована швея, точно с жи
выми глазами, устремленными на того, кто на нее смотрит.
В углу стояло великолепное бюро красного дерева с брон
зовою решеткой и бронзовыми полосами и с финифтяны
ми бляхами на замках...
135
«Домашняя история» (Русская усадьба и тема памяти)
Я не замедлил воспользоваться данным мне позволением
и отправился с Евсеичем в залу, которая показалась мне еще
лучше, чем вчера, потому что я мог свободнее и подробнее
рассмотреть живопись на стенах. Нет никакого сомнения,
что живописец был какойнибудь домашний маляр, равный
в искусстве нынешним малярам, расписывающим вывески
на цирюльных лавочках; но тогда я с восхищением смотрел
и на китайцев, и на диких американцев, и на пальмовые де
ревья, и на зверей, и на птиц, блиставших всеми яркими
цветами. Когда мы вошли в гостиную, то я был поражен не
живописью на стенах, которой было немного, а золотыми
рамами картин и богатым убранством этой комнаты, пока
завшейся мне в то же время както темною и невеселою, ве
роятно от кисейных и шелковых гардин на окнах. Какие
были диваны, сколько было кресел, и все обитые белковой
синею материей! Какая огромная люстра висела посереди
не потолка! Какие большие куклы с подсвечниками в руках
возвышались на каменных столбах по углам комнаты! Ка
кие столы с бронзовыми решеточками, наборные из разно
цветного дерева, стояли у боковых диванов! Какие на них
были набраны птицы, звери и даже люди!
Особенное же внимание мое обратили на себя широ
кие зеркала от потолка до полу с приставленными к ним
мраморными столиками, на которых стояли бронзовые
подсвечники с хрустальными подвесками, называющиеся
канделябрами. Сравнительно с домами, которые я видел и
136
VI
в которых жил, особенно с домом в Багрове, чурасовский
дом должен был показаться мне, и показался, дворцом из
Шехеразады. Диванная, в которую перешли мы из гости
ной, уже не могла поразить меня, хотя была убрана так же
роскошно; но зато она понравилась мне больше всех ком
нат; широкий диван во всю внутреннюю стену и малень
кие диванчики по углам, обитые яркой красной материей,
казались стоящими в зеленых беседках из цветущих кус
тов, которые были нарисованы на стенах. Окна, едва заве
шанные гардинами, и стеклянная дверь в сад пропускали
много света и придавали веселый вид комнате»
117
.
Среда, в которой находились портреты, в большинстве
рядовых усадеб была достаточно пестрой. Такой она со
хранялась еще во второй половине XIX столетия: «...Вер
стах в сорока от нашего села, – вспоминает один из геро
ев И.С.Тургенева, – проживал много лет тому назад
двоюродный дядя моей матери, отставной гвардии сер
жант и довольно богатый помещик, Алексей Сергеич Те
легин – в родовом своем имении Суходоле... Вижу, как те
перь, этот старинный, уж точно дворянский, степной дом.
Одноэтажный, с громадным мезонином, построенный в
начале нынешнего столетия из удивительно толстых со
сновых бревен... он был очень обширен и вмещал множе
ство комнат, довольно, правда, низких и темных: окна в
стенах были прорублены маленькие, теплоты ради. Как
водится (по настоящему следует сказать: как водилось),
137
«Домашняя история» (Русская усадьба и тема памяти)
139
«Домашняя история» (Русская усадьба и тема памяти)
службы, дворовые избы окружали господский дом со всех
сторон – и сад к нему примыкал небольшой, но с хоро
шими фруктовыми деревьями, наливными яблоками и
бессемянными грушами; на десять верст кругом тянулась
плоская, жирночерноземная степь... Внутри дома ком
наты были наполнены заурядною, нехитрою мебелью;
несколько необычным являлся стоявший на окне залы
верстовой столбик со следующими надписями: „Если ты
68 раз пройдешь вокруг сей залы – то сделаешь версту; ес
ли ты 87 раз пройдешь от крайнего угла гостиной до пра
вого угла биллиарда – то сделаешь версту“ – и т. п.
Но пуще всего поражало в первый раз приехавшего
гостя великое количество картин, развешанных по стенам,
большей частью работы так называемых итальянских мас
теров: все какието старинные пейзажи да мифологичес
кие и религиозные сюжеты. Но так как все эти картины
очень почернели и даже покоробились, то в глаза били од
не пятна телеснаго цвета – а не то, волнистое красное дра
пери на незримом туловище, или арка, словно в воздухе
висящая, или растрепанное дерево с голубой листвой, или
грудь нимфы с большим сосцом, подобная крыше с супо
вой чаши, вырезанный арбуз с черными семечками, чалма
с пером над лошадиной головой – или вдруг выпячивалась
гигантская коричневая нога какогото апостола, с муску
листой икрой и с задранными кверху пальцами.
В гостиной, на почетном месте, висел портрет императ
рицы Екатерины II во весь рост, копия с известнаго портре
138
VI
та Лампи, предмет особого поклонения, можно сказать, обо
жания хозяина. С потолков спускались стеклянные люстры в
бронзовых оправах, очень маленькие и очень пыльные»
118
.
Отдав дань скептическим интонациям писателя ХIХ
столетия, напомним, что описанная им картина типична.
Многим, наблюдавшим обстановку, в которой бытовала
портретная живопись XVIII века, она уже казалась курьез
ной, вероятно, как и забавные столбикиуказатели – сви
детельство праздного «путешествия», возможно, зимнего
моциона хозяина.
Портрет императрицы был, конечно, немедленно узна
ваем. Относительно других уже в последующих поколени
ях часто приходилось лишь строить предположения.
Именно такие полотна и составили богатейшее поле для
игры писательского воображения. Портретзагадка, порт
ретмолчаливый свидетель прекрасных или ужасающих
событий, оживший и заговоривший портрет, портрет
двойник, отразивший нравственные перемены модели, –
все это излюбленные мотивы романтических увлечений
европейских литераторов. Каждый раз полотна истолко
вывают на собственный лад, нередко адресуя произведе
ниям XVIII столетия несвойственные им черты, но так или
иначе постоянно прибегают к их помощи.
Позволим себе привести в этой связи еще одну цитату
из Тургенева: «Не знаю, отчего мои товарищи затихли, но
я замолчал оттого, что глаза мои остановились внезапно на
трех запыленных портретах в черных деревянных рамках.
Краски истерлись и коегде покоробились, но лица можно
было еще разобрать. На середнем портрете изображена
была женщина молодых лет, в белом платье с кружевными
каемками, в высокой прическе восьмидесятых годов. На
право от нее, на совершенно черном фоне виднелось круг
лое и толстое лицо доброго русского помещика лет двадца
ти пяти, с низким и широким лбом, тупым носом и
простодушной улыбкой. Французская напудренная приче
ска весьма не согласовалась с выражением его славянского
лица. Живописец изобразил его в кафтане алого цвета с
большими стразовыми пуговицами; в руке держал он ка
който небывалый цветок. На третьем портрете, писанном
другою, более искусною рукою, был представлен человек
лет тридцати, в зеленом мундире екатерининского време
ни, с красными отворотами, в белом камзоле, в тонком ба
тистовом галстухе. Одной рукой опирался он на трость с
золотым набалдашником, другую заложил за камзол. Его
смуглое худощавое лицо дышало дерзкою надменностью.
Тонкие длинные брови почти срастались над черными как
смоль глазами; на бледных, едва заметных губах играла не
добрая улыбка»
119
.
Свойство портрета хранить дорогие черты и оживлять
воспоминания находило благодарное признание. Посвя
щенный мог извлечь из памяти ведомое ему одному. Не
посвященный был волен прочитать, так сказать, внешние,
представительные стороны личности или нуждался в разъ
яснении. Гибкая природа воспоминаний и высокая воз
140
VI
можность портрета то обнаруживать, то скрывать свои се
креты как нельзя лучше удовлетворяли своевольной спо
собности памяти. Можно утверждать, что любой, в том
числе ретроспективный портрет, наделен своеобразной
«магической» силой располагать зрителя к самым разно
образным и неоднозначным чувствованиям.
В разлуке, а пребывание в усадьбе чревато ею, изобра
жение становилось сочувствующим собеседником:
«Твоя душа пленительна, Сашенька, – писал жене поэт
В. В. Капнист, – не менее пленительно сердце твое. Не
могу наглядеться на прелестный твой портрет. Целые
дни провожу наедине с ним, беседую с ним в мыслях,
как будто с тобою. Забываюсь порою до того, что разго
вариваю с портретом. Это самые приятные мои грезы,
ими стараюсь вознаградить себя за те огорчения, что
здесь претерпеваю»
120
.
В другом письме: «Портрет твой, который я здесь созер
цаю, являет мне твой образ; покрываю его поцелуями вме
сто тебя, говорю с ним, как говорил бы в действительности
с тобою. Вся душа моя в тебе... Целую тебя, милый друг
мой»
121
. И снова о том же: «Тысячу раз целую тебя в мыс
лях. Целую милый твой портрет, в нем все мое утешение.
Кстати о портрете: я очень рад, что любезная моя племян
ница хочет оставить нам портрет свой и Федора Севастья
новича. Когда они уедут, нам в утешение по крайней мере
останется их изображение. Как приеду, буду просить тебя
дать себя нарисовать и меня самого велю изобразить, ибо
141
«Домашняя история» (Русская усадьба и тема памяти)
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]