Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественная Вселенная русской усадьбы. Монография
.pdf
возможности наказать их, отдать в рекруты или продать
другому барину. Отношения внутри усадебного круга
весьма противоречивы. Тем не менее все население усадь
бы представляет сплоченный коллектив, способный оце
нить себя таковым в противовес соседскому «клану» –
дружественному, нейтральному или откровенно враждеб
ному. В свете этого было бы неправильно, акцентируя не
однородность и внутреннюю противоречивость усадебно
го общества, не отметить его внутренней спаянности,
вынужденной или добровольной терпимости, основанной
на взаимной нужности и привычке к совместному бытию,
связывающему «семью», о которой Н.П. Шереметев так и
говорит: «Мои домашние».
В силу замкнутости усадебной среды каждый новый
человек приобретает здесь особую ценность. Сюда могут
и наезжать по праздникам, и жить подолгу, иногда все ле
то, и нередко из года в год. Среди гостей не только долго
жданные друзья и родственники, которым радуется дом в
полном составе, но вовсе незнакомые и даже случайные
люди. В гостеприимном поместье накормят и обогреют
юродивого и убогого странника, а иностранному путеше
ственнику даже в отсутствие хозяев покажут дом и при
мут по всем правилам.
Идеальный стиль внутриусадебных отношений, со
звучный пасторали и демократической комедии, иногда
отражается в специально написанных для данного дома
пьесах типа карамзинского сочинения для праздника в
42
II
Марфине Салтыковых. Разумеется, современники пре
красно ощущают перепад, который есть между жизнен
ными и сочиненными отношениями, аллегорическими
образами и реалиями, знают, что «амуры и зефиры» могут
быть «проданы по одиночке» или наказаны на конюшне.
Однако это не исключает того, что театральные и живо
писные ситуации, в свою очередь, не сказываются затем
на реальных взаимоотношениях.
Судьбы добрых бар и благодарных поселян, участли
вых хозяев и усердных слуг, несчастья бедных девушек,
обманутых соблазнителями, в искусстве и жизни практи
чески неразделимы. Помещики, дворовые и крестьяне,
представленные в пейзажах С.Ф. Щедрина, полотнах
И.М. Танкова и И.Я. Меттенлейтера, на лубочных картин
ках и в комедии, встречаются друг с другом не только на
театральных подмостках, но и на жизненной сцене,
составляя усадебную «семью».
43
Разные усадьбы и их «доможители»
44
IIIIIIIIII
II
Усадьба
в жизненном цикле
владельца
или
о преимуществе
сельского бытия
45
46
Ж
изненный путь дворянина, как правило, начинал
ся в усадьбе. Это место упокоения предков служи
ло и колыбелью потомкам. За короткой полосой детства сле
довало отрочество, знаменовавшее расставание с семьей и
домом. Начиналась полоса учения в городе в закрытом свет
ском или военном заведении, затем иногда в западноевро
пейском университете. После этого наступала служба. Город,
где она протекала, практически сливался с понятием «света»,
«житейского моря», полного соблазнов и опасностей.
Как же снаряжали в это плавание дворянского юношу?
Один литературный и, разумеется, неправдоподобный ва
риант обрисован Д.И. Фонвизиным. Рассказ ведется от ли
ца героя, повествующего о своем отце, который, «претер
пев в течение службы своей многие обиды, досады и
несправедливости, от сродственников же, друзей и покро
вителей также быв обманут, предан и наконец оставлен,
вел большую часть последних своих дней в уединении...»
Теперь он торжественно напутствует сына: «Ты молод,
мой друг... и выбора основательного сделать не можешь... Я
47
не имею права избирать за тебя участи, коей ты на весь
твой век предашься... С другой стороны, я испытал, что об
ращение светское и служба за собою влечет предательство,
ухищрения, зависть, злоключения и самое умерщвление
духа, почему главное мое желание есть сообразить, если то
возможно, для тебя удаление от света и познание оного. Я
бы желал, чтобы ты спознал сердца человеческие, не быв,
однако, подверженным их злоухищрению, чтоб ты на
слаждался всем благом, которое смертному вкушать опре
делено, и, сохранив сердце непорочным, не имел оное рас
терзанным и израненным от стрел, нередко в руках
сильных к поражению добродетели изготовленных».
Далее отец предлагает сыну притвориться глухим и не
мым, так как при этом «не будешь обвиняем в том, что не
служишь»
20
и начать осваивать свет, не опасаясь промол
вить лишнего и будучи уверен, что окружающие изъясня
ются искренне. Это своего рода идеальный выход из поло
жения. На деле все обстояло, конечно, прозаичнее, хотя
невымышленные родительские души были исполнены
сходными страхами.
С чем же встречался в реальности русский дворянин в
городе? Прежде всего со службой. Все, от начинающих до
вельмож, были равно несвободны от нее. На расстоянии
усадьба казалась олицетворением независимости. «...Кон
чилась в сей день вся моя 14 лет продолжавшаяся военная
служба, и я, получив абшид (отставку – О.Е.), сделался сво
бодным и вольным навсегда человеком», – ликует провин
48
III
циальный дворянин Болотов21. «О, дал бы Бог получить
свободу!..» – мечтает в расцвете столичной карьеры вель
можа П.В. Завадовский
22
.
Город выступал от лица нации и государства, усадьба –
от имени «малой родины», родительского гнезда и крова.
Долгу перед соотечественниками противостояли обязан
ности перед семьей и крестьянами; пониманию гражда
нина как официального лица, связанного обязательствами
перед сослуживцами – иллюзорное представление о том,
что человек «сам себе хозяин», отец домашних и крепост
ных. По сути, это царские притязания в миниатюре. Оче
видно, это и имеет в виду К. Вильмот, изящно иронизируя
по поводу Троицкого – усадьбы Дашковой, где «три тыся
чи крестьян («мои подданные», как она их называет) сча
стливо живут под ее абсолютной властью...»
23
Если сравнить сохранившиеся суждения о городе и
усадьбе, разница между ними окажется наглядной. Письма
из усадеб обычно содержат родительские предостереже
ния, а также жалобы жен, оставленных в деревне и опаса
ющихся городских соблазнов – балов, театральных пред
ставлений, застолий, карточных игр и других удовольствий.
Ответные послания рисуют неизбежное, но грустное пре
бывание, которое не замедлит обернуться долгожданным
свиданием. Вместе с тем в таких письмах нетрудно уловить
и естественное удовлетворение от служения Отечеству и
пользе дела. Последнее, несомненно, искренне и вполне со
ответствует интеллектуальным склонностям и живому
49
О преимуществе сельского бытия
темпераменту, здоровому желанию молодого человека
вступить на деятельную стезю, а зрелого – полнее реализо
вать свои возможности на государственном поприще.
Опытный чиновник высокого класса тоскует: «Я не имею
никакого дела, места. Титул больше пустой, чем деятель
ный, и человек, как всякий металл, ржавеет без упражне
ния; по сей причине я решился удалиться в деревню...»
24
Решиться на это было нелегко. Город воплощал в себе
средоточие культуры и общества в лучшем смысле слова.
Он поощрял интеллектуальное общение единомышлен
ников, был источником вдохновения и давал пищу твор
ческим замыслам. Последние нередко воплощались в
жизнь в деревне, а затем предлагались на суд друзей и це
нителей в городе. Быт Державина, Львова, а позже Пуш
кина и их современников ввел эту модель в норму как
вполне оправдавшую себя. Что касается балов, застолий и
того, что называли в ХУIII веке «светом», то все это также
было небесполезным и, разумеется, приятным.
Как мы уже говорили, безвыездное пребывание в дерев
не в полном отрыве от городского общества казалось не
мыслимым даже самым страстным поклонникам усадеб
ной жизни. Однако публично признаться в этом
стеснялись. В сознании современников город уже окутыва
ла густая пелена порока. Поставленные ему в вину при
творство, необходимость угождать и кланяться делали по
дозрительной любую апологетическую тональность. Более
того, откровенные урбанистические склонности прирав
50
III
нивались к карьеризму. Скорее было модным тяготиться
служебными кандалами, сковывающими тонкую, словно
незаинтересованную в городских благах натуру.
Успехи по службе воспринимались как свидетельство
некой нечистоплотности, связанной с фаворитизмом или
пронырливостью. Возникало противоречие, поскольку хо
рошо работающий и порядочный человек в реальности
вызывал уважение. Выражением этой ситуации суждено
было вскоре стать чеканной грибоедовской формуле: «Слу
жить бы рад, прислуживаться тошно». Знакомясь с вопро
сом, можно утверждать, что речь идет не об отрицатель
ном отношении к содержанию службы, а о том, какие
соблазны подстерегают вступающего на эту стезю. Иначе
говоря, об изнанке деятельности, искажающей и раздваи
вающей натуру.
И.М. Долгоруков, поэт, бывший одно время пензенским
вицегубернатором, рассказывает о своих отношениях с
непосредственным начальником, князем Андреем Ивано
вичем Вяземским: «Я временно их упоминаю себе в двух
различных видах: с приятной стороны, когда воображаю
наши словесные беседы, чтение стихов, острые его шутки и
образованность; напротив, с неприятной, когда представ
ляю себе его в качестве государственного чиновника, с бес
прикладными его теориями и нелепыми затеями ума, ис
порченного английскими предрассудками. Он хотел в
Пензе создать Лондон и, начав с сей точки, что ни делал, что
51
О преимуществе сельского бытия
ни писал, как начальник русской провинции, все было не у
места и некстати»
25
. C «прислуживанием» было тесно свя
зано неизбежное приспособленчество. В стихотворении «В
городе обращение людей» И. Хемницер говорит:
С людьми ты должен обращаться,
С которыми должно всяк час притворствовать,
Которые всяк час пременный лик имеют:
Иное говорят, другое разумеют
26
.
Наиболее полно комплекс отрицательных явлений,
свойственных городу, характеризуют слова «суета», «тще
та» и «мечта». В «Письме к другу» тот же автор с удоволь
ствием перечисляет преимущества сельской жизни, к ко
торой он счастливо приобщился:
Теперь в деревне я живу, сует не знаю,
Собой и временем по воле управляю.
Живу как хочется, не так, как мне велят.
Не принужден хотеть другие что хотят.
По повелению веселым вдруг казаться,
По повелению и плакать и смеяться.
Не должен, живучи с людьми, людей искать
И, будучи в кругу весёлостей, скучать
27
.
Складывалось стойкое убеждение, что и город, и усадь
ба формируют соответствующую модель личности. Попа
дая в город, человек неизбежно портится, хотя совсем не
давно в деревне был нравственно здоров и довольствовался
простыми радостями:
В свирели мы с тобою
Играли иногда
И сладостной игрою
52
III
Пленялися тогда.
Тогда, среди забавы,
Среди полей, лугов,
Ты, про
´
сты видя нравы,
Желал простых стихов.
Там сельские дриады
Плясали вкруг тебя;
Не чувствовал досады
Ты, сельску жизнь любя.
Тебя не утешали
Мирские суеты,
Тебя тогда прельщали
Природы красоты.
Тогда земному кругу
Ты пышность оставлял,
Тогда ты мне, как другу,
Все мысли объявлял.
Теперь уже сокрылись
Дриады по лесам,
Места переменились,
Ты стал не тот и сам.
Тебя не в диком поле
Стихи мои найдут,
Пастушки где по воле
Играют и поют.
Не токи ныне ясны
округ тебя шумят,
Отвсюду лести слышны..
Но лики велегласны
Со всех сторон гремят.
Вельможи там пышны,
Там хитрые друзья,
53
О преимуществе сельского бытия
Спокойна ль жизнь твоя?
Из двух мне жизней в свете
Котору величать?
Ты скромен в сем ответе,
Так лучше замолчать
28
.
Перед мыслящими людьми вставала проблема: как, нахо
дясь на службе, в обязательном общении с теми, с кем связан
не по своей воле, сохранить свою личность? У Хемницера в
стихотворении «Пустомеля» к писателю примчался некто:
Из первых шалунов молодчик,
Великий вертопрах, болтун и враль господчик...
А сам уж издали кричит:
«Так! всё за книгами! и всё уединенны!
И всё от света удаленны!
И всё бы вам читать!
И всё бы вам писать!
И я таки не понимаю,
Как, полно, никогда вас скука не возьмет!»
В ответ следует сентенция:
«Я этого не примечаю, –
Писатель отвечал, – один ли я иль нет,
Когда за книгами сижу я в размышленьи;
Но чувствую, что я теперь в уединеньи»
29
.
Сходные мысли пронизывают письма В.В. Капниста,
обращающегося к жене из Петербурга: «Да когда же, на
конец, буду я вознагражден от неприятностей, докучаю
щих мне в светском обществе в полной мере в твоих, доро
гой друг мой, объятиях? Ибо, вот оно, то единственное
убежище, где буду я огражден от всех неприятностей, до
кучающих мне в светском обществе. Ах, как страстно жду
54
III
я сего счастливого мгновения, как нетерпеливо желаю,
чтобы оно уже наступило»30. Посмотрим, как выглядит
уединение на высоком сословном уровне.
Друг наследника, великого князя Павла Петровича,
А.Б. Куракин впал в немилость и пишет брату из своего
роскошного села Надеждина: «Напрасно думаешь, чтоб я
...хотел к вам возвратиться; нет, ваша городская жизнь не
льстит и не манит меня; в деревне пробуду я до последня
го моего нельзя... Обидно мне то понятие в тебе и во мно
гих из моих друзей, что поехал я в деревенское уединение
и в оном остаюся будто для одного наполнения моего
кошелька; хорошо и приятно оный не пустым иметь, но,
право, спокойствие душевное гораздо драгоценнее и необ
ходимее, и над мною более действует, нежели денежные
расчеты. Вспомни, как живали в Древнем Риме: никогда в
унижающем тунеядстве, всегда или в деятельном служе
нии отечеству, или в уединении отдаленном и совершен
ном, в услужении себя самих и в снабжении духа новыми
силами, ума новыми знаниями и новою способностью;
такто живут еще и во многих европейских странах»
31
.
В другом письме, вполне выдержанном в духе морали
зирующей тенденции времени, содержится целая про
грамма: «О любитель градской жизни, о брат, из чаши го
рестей глотающий еще сладостей мед. Скажи мне, еслиб
и в самом деле в здешнем уединении моем, в котором ни
какое жало до меня не достигает, в котором спокойствие
души моей выше всего и выше всех меня ставит, в самом
55
О преимуществе сельского бытия
бы деле заперся, – чем поступил бы я тогда против разсуд
ка? Нет, – тогда обрек бы я себя прямою премудростью.
Не слишком я в дружбе чувствителен, слишком покорен
желаниям меня любящаго, которому, любя меня, по пря
мому желать бы надлежало только то, чего я сам себе же
лаю. Не запираюся еще здесь: еду я к вам, еду, но с чувства
ми окаменелыми против всего того, что их прежде у вас
двигло, со взором хладнокровным и равнодушным на все, с
вершенным и непоколебимым удостоверением, что все
мечта и что никакая мечта не заслуживает быть предме
том забот и печалей, а еще менее подвигов и желаний то
го, который ощутительным влиянием самого Провидения
сам себе находит то, чего ни от кого и никаким величием
себе приобрести и доставить не может»
32
.
Впрочем, уединение Куракина было весьма относитель
ным, да и не могло быть иным, ибо бытовые и духовные
потребности вошли бы с ним в полнейшее противоречие.
В реальности была нужна не «хижина пустынника», а, как
говорил Ф.Ф. Вигель, «нечто похожее на Двор». Последний
включал «более 300 дворовых, не считая нескольких десят
ков нанятых за дорогую цену иностранцев, особливо фран
цузов, служивших в качестве секретарей, библиотекарей,
докторов, поваров, музыкантов, садовников, курьеров и бе
рейторов»
33
. Из Парижа была выписана «настоящая мар
кизша» д'Изабэ, чтобы занимать гостей.
Помимо того в усадьбе подвизалось много русских.
«Нельзя себе представить, – вспоминал тот же Вигель, –
56
III
сколько добрых и честных людей, без всякой вины отстав
ленных или выключенных из службы, в сие мрачное время
(1799 г. – О.Е.) скиталось без пропитания. Они принима
ли всякия низкия должности в знатных и помещичьих до
мах. У князя Куракина жил в деревне один видный собою
майор, котораго обязанность состояла только в том, чтобы
с палкою в руке ходить перед князем, когда он изволил ше
ствовать в свою домовую церковь»
34
. Так в миниатюре вос
производилась процедура придворного выхода. Когда брат
стал намекать на ненужность такого «штата», Александр
Борисович не без обиды отвечал: «...я знаю, что ты излише
ства ни в чем не любишь, и сие искренно в тебе хвалю, но
с другой стороны, совершенно не знаю, отчего ты излише
ство в числе служащих мне и обыкновенную услугу в доме
моем производящих видеть и находить можешь? Многое,
друг мой, легче говорится, нежели делается: если бы ты сам
здесь быть мог, то с великим любопытством посмотрел бы
я, кого ты из сего числа исключил бы и какой обряд и об
раз жизни мне предложить захотел»
35
.
Впрочем, царственный стиль жизни иногда приедался.
По контрасту тянуло на «простую пищу». И.М. Долгоруков
вспоминает, что Куракин «любил пирушки и давал нам,
мужчинам, такие обеды, за которыми сидя, мы часто вооб
ражали, что мы не у князя, а у откупщика собраны в бога
тую гостиницу, и тут хозяин и гости бывали часто так пья
ны, что не умели ни дверей сыскать, ни без помощи слуг
сесть в свою карету»
36
. В любом обществе приходилось
57
О преимуществе сельского бытия
придерживаться соответствующей модели поведения. В
городе оно издавна предопределялось общепринятыми
нормами, в деревне образ жизни был иной, менее обязы
вающий и давал свободу фантазии. Многое из того, что в
городе казалось недопустимым или предосудительным,
представлялось здесь возможным и приличным. Внеслу
жебное времяпрепровождение, облачавшееся на людях в
одежды изящного «неглиже», вне постороннего взгляда,
точнее, в окружении домашних, близких по рангу соседей
или живущих в усадьбе из милости нередко оборачивалось
распущенностью и самодурством.
Низкие страсти, как, впрочем, и возвышенные, цвели
здесь в полную силу, не будучи стеснены посторонним
мнением. Образ жизни многих достаточно образованных
и известных в качестве культурных дворян был весьма не
пригляден. В первую очередь это бросалось в глаза иност
ранцам. «Каждый дворянин, – пишет К. Вильмот, – всемо
гущ. Он может быть ангелом или дьяволом! Шансов стать
дьяволом гораздо больше, потому что тот, кто не развра
тился под влиянием неограниченной власти, действитель
но должен быть похож на ангела. Я рассматриваю каждо
го дворянина как железное звено массивной цепи,
опутывающей это государство»
37
. Особенно эта, мягко го
воря, этическая подвижность, была характерна, для «свив
ших» богатейшие гнезда на юге России племянниц По
темкина. Так, одна из них – Варвара Васильевна Голицына,
по Державину – «...супруга златовласа, Пленира сердцем и
58
III
лицом», чрезмерно любила власть и деньги и терпеть не
могла противоречий. Как вспоминает Вигель, она таскала у
себя в гостиной за волосы приятельницу – помещицу Ше
велеву, велела высечь плетьми заседателя за неисправную
дорогу, хотя на беззащитных горничных девок рука у нее
не поднималась. «С таким нравом ей не легко было жить в
обществе. В столицах она обыкновенно вела жизнь уеди
ненную, стараясь окружать себя одними только угодника
ми и угодницами, а в деревне тогда нетрудно было знатной
барыне соседних мелкопоместных дворянок обращать в
свои прислужницы. Поэтомуто ея Зубриловка в Саратов
ской губернии была любимым ея местопребыванием: там
степень ее доверенности указывала места всем уездным
барыням»
38
.
Обычное по нормам состоятельного дворянства много
людие было неизбежным и утомительным. Возникала
парадоксальная ситуация: живя в городе, хотелось уеди
ниться в усадьбе, а там тотчас ощущалась потребность в
обществе. Пребывание в свете составляло тогда основную
часть внеслужебного времяпрепровождения.
В городском варианте сюда входили приемы, балы и
маскарады, театральные представления, торжественные
обеды, гуляния, катания на санях и в каретах и многое дру
гое. Вальяжный барин А.А.Безбородко философствует:
«Живем мы, впрочем, весело и спокойно» и в том же пись
ме обобщает: «...я думаю, что наша братья, моты и роскош
ные люди, не так скоро делаются злыми людьми, как серь
59
О преимуществе сельского бытия
езные»39. Город был местом коллективно переживаемых
удовольствий и занятий, в которых лестно участвовать, но
они не являлись результатом собственного изобретения.
Отдельной личности или семейству отводилась в них роль
исполнителей или зрителей, заранее предопределенная и
не столь творческая, как в усадьбе. Характер деревенского
времяпрепровождения зависел прежде всего от склоннос
тей владельцев и профиля поместья.
Находясь в обществе близких и снисходительных дру
зей, желая удовлеторить то, что мы называем сейчас эсте
тическими потребностями, здесь, как мы увидим далее,
фантазировали и дилетантствовали на все лады: «играли»
в архитектуру, воздвигали статуи, писали маслом, испол
няли миниатюрные портреты, сочиняли стихи, рукодель
ничали, словом, упражнялись в искусстве иногда артис
тично и тонко, иногда наивно и неумело, но с
неизменным удовольствием и пользой для душевного
равновесия.
«Когда же наиграемся какой игре досыта, – вспомина
ет Болотов, – тогда начинали играть в фанты, а иногда в са
мыя жмурки, и в том неприметно проводили длинные
осенние и зимние вечера, и я так ко всем играм сим разо
хотился, что выдумывал даже совсем новыя и никем до то
го еще не употребляемыя карточныя и другие игры. Но за
всем сим не отставал я ни мало и от прежних своих и луч
ших занятий, но всякой раз, когда не было никого у нас и
мы были дома, не давал ни одной минуты проходить тщет
60
III
61
О преимуществе сельского бытия
но, – вспоминает Болотов, – но по привычке своей всегда
чемнибудь занимался и либо читал чтонибудь, либо пи
сал, либо рисовал и гваздался с красками»
40
.
Весьма распространенные тогда карточные игры в мало
знакомом и случайном по составу городском обществе часто
оказывались коварными и разорительными, а в маленьком
домашнем кругу – неопасными. Тот же Болотов рассказыва
ет, что игры в его доме не были азартными или убыточными:
«О нет! от всех таковых были мы все весьма далеко удалены,
а все наши игры были невинныя, забавныя, безденежныя и
подающие повод только к смехам и шуткам»
41
.
В большинстве усадеб услаждали себя и избранное
общество, (как говорили тогда, «круговеньку») по собст
венному усмотрению. Городское бытие на людях сменя
лось пребыванием в кругу семьи, с милыми друзьями, бы
ло расцвечено домашними радостями и невинными
удовольствиями. Любовно устроенные именины рождали
философические выводы: «В каком городе так просто и ве
село расположим и проведем время? Театр природы – са
мое лучшее место для всякого торжества и приязни», –
пишет Долгоруков
42
. Кроме того одну из основных преле
стей, противостоящих городской суете и занятости, со
ставляло не лишенное изящества и часто плодотворное ме
ланхолическое раздумье. Стесняясь примитивного
самоублажения, подчеркивали вкус к чтению: «...всякой
день читаю и большою частью в постеле при свечах...
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]