О писателях и поэтах II

«Вообще надо заметить, что тут действует какая-то гра­финя допотопная, а не графиня современная нам. Иные писатели любят присвоивать себе, преимущественно пе­ред другими, знание всех тонкостей в светском круге, на­зываемом, если хотите, высшим обществом. Знание это, благодаря нашим нравам, нашей физиологии и счастливо или несчастливо сложившимся историческим событи­ям, достигается легко и нисколько не сопряжено с теми препятствиями, которые были отличительною чертою народов Запада. Не было и нет мудрости познакомить­ся с графиней, с убранством ее комнат, с ее гардеробом, проникнуть к ней в душу, исследовать движения ее ума, определить понятия, привитые ей веком. Нужен только талант. Но, повторяем, в сочинениях иных писателей не заметно дельного желания изучить предмет, который, по благоприятному стечению обстоятельств, находится под рукою. К несчастью, все, что носит у нас правильно или не­правильно имя образованности: познания, общественное положение, знакомство с известною средою людей, – все употребляется часто средством для одного чванства пе­ред другими. При внимательном взгляде нередко можно увидеть там на дне ничего более, как пустое тщеславие. “Я профессор в этой науке не потому, чтоб имел особен­ные способности, а потому, что ежедневно упражняюсь в ней, я ежеминутно там, где вас нет”». Это щегольство, основанное на ничтожных случайностях жизни, влечет за собою часто свое собственное наказание.

изображениям этого общества примешивалось у нас по­чти всегда тайное чувство хвастовства, – и что же вышло? писатель превратился в модистку с Невского проспекта, в столяра, в бронзовых дел мастера. Нарядить графиню по моде, поставить перед ней вазу с цветами, убрать ее стол разными безделками, посадить ее в кресла, обитые бархатом, заставить непременно ездить верхом, постлать ковер, вынуть у нее из головы всякую мысль, а из сердца всякое путное чувство – это значит изобразить светскую женщину, графиню. Но, боже мой, этот рецепт уже из­вестен давно, это уже невыносимо скучно и страх надо­ело. Ведь в светской женщине, в графине, несмотря на то, что она графиня, может также быть воображение, тонкость ума, живость чувства, какое-нибудь понимание того, что дышит, движется, мыслит и чувствует около нее. Ошибитесь, ради бога, в ее туалете, нарушьте требова­ния моды, оставьте в покое письменный стол, верховых лошадей, избавьте нас от ковров, от мебели, но схватите душу светской женщины, уловите направление ее мысли, представьте влияние окружающих обстоятельств на ее природный характер. Что это за графиня? Зачем увлекать ее от нас, готовых с такою нежностью любоваться ею, в сферу давно забытых индейских каст и насильственно разрывать у нее все точки соприкосновения с мелкими чиновниками, когда ни век, ни она сама, как она есть в самом деле, не требует такой разрозненности. Нет, не­правда, что современная графиня, как новорожденное дитя, не знающее ни людей, ни их отношений, испугает­ся губернаторского чиновника; неправда, что задумается посадить его. Современная графиня не так труслива и не так младенчески добродетельна. Не только в деревне, но и

был человеком дельным, – стало быть, его лицо проти­воречит идее комедии, оно противохудожественно, оно губит комедию.

любят ее и графиня, и Мисхорин, и те, которые налицо, и те, которые еще за кулисами? Я люблю, а графиня скажет: и я люблю; после этого следует: ты любишь, мы любим. Что ж это за разговор? это повторение грамматики, спря­жение действительного глагола и ничего более.