В развалинах Петры

слышно в этом царстве камня и огня; дикое ущелье, каза­лось, все более и более сжимало в своих кровавых объя­тиях небольшой, нарушающий его мертвенное безмол­вие караван… Но вот где-то высоко над нами раздались свистящие, но приятные звуки, какая-то небольшая птичка пролетела грузно над нашими головами, рисуясь рельефно на трещине голубого неба, которую оставляли над нами раздвинувшиеся скалы. Как будто бы стало жи­вее вокруг, как будто этот крик жизни способен был раз­будить безмолвное царство камня, где царил свет, а не звуковые явления… Скоро послышались у наших ног и другие веселые звуки… Небольшой ручеек, вдоль ко­торого мы следовали, как будто бы стал полнее, игривее и начал свои неумолкаемые песни, играя и прыгая меж­ду камнями, заполнявшими и стеснявшими его ложе. Еще несколько шагов — и вдоль живой струйки воды поднялись стройные олеандры, тамариски и кусты какого-то лапчато листного растения, выглядывавшего своею свежею зеленью из груды разбросанных в беспо­рядке камней.

но вдруг повисает в воздухе легкая арка, как будто переброшенная через дикое ущелье. Этой аркой, можно сказать, открывается ряд остатков Петры набатеев и римлян. Нехитра архитектура этого воздушного стро­ения, но самый замысел его уже показывает смелость и искусство строителя. Соединяя на значительной высо­те стены узкого прохода, эта арка служит действительно как бы воротами, ведущими в Петру, близость которой уже показывают многочисленные погребальные гроты, виднеющиеся отсюда, по обеим сторонам ущелья. Как черные ямины, зияют они на красно-кровяной поверх­ности каменных массивов, освещаемых яркими лучами солнца, и смотрят отовсюду на путника, пробирающего­ся по городу мертвых, схороненному в горах.

названа скорее городом мертвых и могил, чем великих руин, свидетельствующих об ее славном прошлом, мало, впрочем, известном истории. Первые могильные гроты мы видали, правда, еще ранее входа в ущелье вади Муса; ими украшены даже отдельные массивы пустыни, иду­щей от Египта и Палестины; около Синая их особенно много, также как и возле Сербаля — царя Синайского горного узла. Еще больше гротов в Палестине, которая может быть названа вполне страною могил, но гроты Пе­тры превосходят погребальные пещеры Египта, Синая и Палестины своею оригинальностью, разнообразием и красотою.

— Нехарак мубарех я сиди — да будет благословен день твоего прихода, господин, — кричал издали, обра­щаясь ко мне и прикладывая руку свою к загорелому лбу, седой старикашка, стоявший, по-видимому, во главе кучки встречавших нас с оружием в руках людей.

водили в изумление почтенных самозваных хозяев Петры, избалованных европейскими путешественника­ми, обыкновенно сорящими золотом. Достоуважаемый шейх Эльджи и уади Муса, как сам себя называл более всех торговавшийся старикашка, запросил с нас за посе­щение Петры всего двадцать турецких золотых, т. е. бо­лее двухсот рублей на ваши деньги, тогда как мой моло­дец Юза предлагал ему всего две с половиной лиры, т. е. около двадцати пяти рублей. Долго спорили и пререка­лись мои вожатые с арабами Эльджи, их споры, крики и ругань раздавались громко в тесном ущелье и неслись так высоко вверх, что нарушали, казалось, самое безмол­вие и покой могил, нависших над нашими головами. Во все время этих пререканий, продолжавшихся добрых полчаса, я играл, разумеется, весьма незавидную роль, находясь в положении человека, которого оценивают на турецкие лиры. В то время как бедуины Петры, считая меня за важную персону, требовали и бакшиш, соответ­ственный моему рангу, мои проводники, предлагая минимальную плату, старались уверить своих собесед­ников, что господин их простой, не чиновный поклон­ник хаджа. Долго продолжались эти пререкания: шейх Юзеф соглашался на десять золотых, тогда как мой Юза стоял на своем. Видя с нашей стороны неуступчивость, хитрый шейх Эльджи вздумал нас попугать и объявил, что в таком случае не пропустит нас к «хараба Айн­Муса» — развалинам Петры.

как новое чудное видение, как-то внезапно появившееся перед глазами, заставило нас забыть обо всем, даже об арабах, еще недавно угрожавших нам своими кремневы­ми ружьями. Перед нами, весь облитый лучами солнца, будто из коралла или яшмы, стоял высеченный из красно­го камня храм. Представьте себе мощную стену красно­ватого камня, на которой, как огромный барельеф, было изваяно целое великолепное здание с колоннами, купо­лами, фронтонами, статуями, нишами и тонкою резьбой. Массивная скала, уделившая небольшую часть своей тол­щи под чудное произведение человеческих рук, продол­жала составлять с ним одно целое, она как бы надвину­лась на него со всех сторон, нависла сверху и окружила своею дикою, необработанною массою драгоценный остаток античной скульптуры на монолите. Эта защита самой матерной скалы и спасла чудную постройку, назы­ваемую ошибочно Хазнет Фираув, т. е. Сокровищницею Фараона, от влияния времени и варварской руки бедуи­нов пустыни. Великолепный храм сохранился вполне, и не осыпались даже орлы и статуи, изваянные на его простом, но изящном фронтоне. Глядя на эту чудную по­стройку, удивляешься невольно искусству и гигантскому терпению древнего человека; тут, как и во всех античных остатках Петры, нет ни кирпичиков, ни отдельных кам­ней, тут одна общая матерная скала, на которой древний архитектор-скульптор изваял с одинаковым искусством и небольшую статую, и гигантский фронтон.

няя часть постройки, с красивым портиком, опираю­щимся на четыре или пять колонн с изящными пиля­страми, ведет в глубину храма, вырубленного в скале, тогда как верхняя состоит из трех башенок, поддержива­емых также колоннами, сохранившимися прекрасно до настоящей поры; средняя башенка совершенно свободна и прикрыта конусообразным куполом, тогда как две другие сливаются совершенно с толщею скалы, которая обработана, и далее гранит собственно храма; с одной стороны этого последнего на поверхности матерной ска­лы видны попытки расширить фронтон здания, так что все это великолепное сооружение нельзя признать окон­ченным вполне. Все вместе производит впечатление сильное даже на человека, видевшего монолиты Верхне­го Египта, Сирии и Палестины.

Пораженный чудным зрелищем, вставшим внезап­но перед моими глазами в дикой каменной пустыне, дол­го я стоял, не отрывая взора от величественной красной стены, на которой словно из дорогого камня был изваян великолепный храм. Он достоин имени великого фарао­на, думалось мне невольно, он может вмещать сокрови­ща Ливии, Эфиопии и Египта; недаром же древняя ле­генда связала его назначение с именем повелителя Кеми, сына солнца, — золотого Ра! Багрянец и золото пошли в самом деле, кажется, на постройку этого чудного фаса­да, который отливает такими яркими красками на лучах полуденного солнца. Красный храм достоин великой пу­стыни и мог бы смело быть посвященным великим богам золотого солнца и красно-желтой пустыни.