Апофеоз беспочвенности

ображения покажутся убедительными тем, кото­рые поставлены охранять пути.

ных воспоминаниях, — отсутствия истинной сво­боды, проистекающего от отсутствия истинного знания, представляет нам последнее произведе­ние графа Л. Н. Толстого («Война и Мир»), которое в то же время по силе творческого, поэтического дара стоит едва ли не во главе всего, что появилось в нашей литературе с 1840 г. Нет! Без образова­ния, без свободы в обширнейшем смысле — в от­ношении к самому себе, к своим предвзятым иде­ям, даже к своему народу, к своей истории — не­мыслим истинный художник; без этого воздуха дышать нельзя». Послушать Тургенева — и в са­мом деле подумаешь, что он добыл на Западе ве­ликую тайну, дававшую ему право бодро и спокой­но держаться в тех случаях, когда другие люди приходят в отчаяние и теряют голову... Через год после того, как были написаны литературные вос­поминания, из которых взяты мною вышеприве­денные строки о Толстом и образовании, Тургене­ву пришлось лично присутствовать при казни зна­менитого когда-то убийцы Тропмана. Свои впечатления он бесподобно передает в большой статье, называющейся «Казнь Тропмана». Статья производит потрясающее действие — мне кажет­ся, я не преувеличу, если скажу, что это одна из лучших, по крайней мере, сильнейших его вещей. Правда, гр. Толстому удалось с неменьшей же си­лой описать сцены на бойне, так что, может быть, читателю, имея это в виду, не следует слишком от­даваться во власть художнику. Но все-таки, когда Тургенев рассказывает, что в решительный мо­мент, когда палачи, точно пауки на муху, наброси-

личать актеров — подобно ребенку в известной андерсеновской сказке, так неожиданно и некста­ти разрушившему всеобщую добровольную иллю­зию своим криком «да король ведь гол». Ведь и без него все знали, что король гол, что метафизики не только не умеют ничего объяснить, но до сих пор не придумали ни одной свободной от противоре­чия гипотезы. Но говорить об этом вслух не пола­гается. Нужно верить, что цари дикарей ничего не едят, что философы проникли в тайны мира, что идеи ценней эмпирических благ и т. д., и т. д. Остается вопрос: взрослых можно склонить к условной лжи, но как быть с детьми? Тут един­ственное средство — столь прославленная Геге­лем пифагорейская система воспитания. Дети до тех пор должны молчать и не возвышать голоса, пока не поймут, что не обо всем можно говорить. У нас так и практикуется. У нас ученики молчат, долго молчат, не пять лет, как того требовали пи­фагорейцы, а десять и более — до тех пор, пока не научатся говорить, как их учителя. Потом им пре­доставляется свобода, которой они не хотят, да и не умеют уже воспользоваться. Может быть, у них и были или по крайней мере могли вырасти крылья, но они всю жизнь свою, подражая учите­лям, ползали по земле — где уж им теперь мечтать о полете! Культурного, много учившегося челове­ка мысль о возможности оторваться хотя бы на мгновение от земли приводит в ужас — как будто бы ему было заранее известно, к каким это при­ведет результатам.