Апофеоз беспочвенности

о чем думать, ибо не умеет надеяться. И так далее без конца. И все это называется истиной, истина­ми. Каждый человек воображает, что то, что он видел, исчерпывает собой жизнь. А потому един­ственно правыми оказываются эмпирики и пози­тивисты: только до тех пор может быть разговор об истине, пока мы не отрываемся от реальных условий нашего существования. Стоит раз ото­рваться от них — и конец науке: все оказывается возможным. Наша доверчивая правдивость, как и европейская риторика, оказываются «по ту сто­рону» истины и лжи. Молодой Восток и старый Запад только терпят навязываемую истиной огра­ниченность и по возможности стараются отвя­заться от нее: первый, игнорируя ее существова­ние, второй — приспособляясь к ней. И разве, в конце концов, это не одно и то же? Разве иску­сная риторика не так же соблазнительна, как и правда? И то и другое — жизнь. Невыносима только риторика, которая хочет сойти за правду, и правда, которая хочет казаться культурной. Та­кого рода маскарад предполагает за истиной, т. е. за ограниченностью, объективное, вечное значе­ние. А это обидно: нам хочется думать, впредь до доказательства противного, по крайней мере, что только одно утверждение имеет и может иметь объективное значение: в мире нет ничего невоз­можного. И каждый раз, когда кто-либо пытается уверить нас, что есть и другие, более ограничен­ные истины, мы ощетиниваемся и защищаемся всеми доступными нам средствами. Даже не пре­небрегаем логикой и моралью, над которыми са-