Апофеоз беспочвенности

тали сродни помешанному. Гений обыкновенно бросается из стороны в сторону главным образом

конное право на существование — философы да­же убеждены, что другого скептицизма не быва­ет), который не имеет вообще никаких заранее поставленных целей. Колотиться головой об стену из ненависти к стене и еще более из ненависти ко всем тем «идеям», которые предлагаются нам вза­мен настоящей разгадки вечной тайны — перспек­тива не заманчивая?! Но ведь зато впереди — не­известность и самые широкие возможности вза­мен нынешних «идеалов»?! И это не соблазняет? Высшее благо есть покой? Не стану спорить: de gustibus aut nihil aut bene

ше ненавидел метафизику, воспевал землю —

нас не услышал в Америке, как бы громко ни кри­чали мы в Европе. Чтоб сделать человека поэтом, его вовсе не нужно «развивать» в общепринятом смысле. Может быть, следует от него прятать кни­ги. Может быть, нужно произвести над ним какую­нибудь операцию, которая в наших глазах угрожа­ет ему только опасностью, даже гибелью, напри­мер — проломить ему голову или выбросить его из четвертого этажа. Я понимаю, насколько риско­ванны эти средства, и отнюдь не собираюсь реко­мендовать их для общего употребления взамен старых педагогических приемов. Но не в этом де­ло! Почитайте историю великих людей и поэтов! Кроме Джона Стюарта Милля и еще двух-трех по­ложительных мыслителей, у которых были ученые отцы и добродетельные матери, никто из замеча­тельных людей не может похвалиться, нужно было бы сказать — пожаловаться на правильное воспи­тание. В их жизни почти всегда решительную роль играл случай, который наш разум наверное назвал бы бессмысленным, если бы разум имел смелость возвышать свой голос даже и тогда, когда он име­ет против себя несомненный успех. Что-нибудь вроде проломленного черепа или прыжка из чет­вертого этажа — и не только метафорически, а не­редко и в буквальном смысле этих слов — таково обыкновенно начало деятельности гения, иногда видимое, большей же частью скрытое. А мы за­твердили: poëtæ nascuntur, и глубоко убеждены, что это необыкновенная истина, настолько возвы­шенная, что ее и проверять не нужно.

ставителях литературы 50-х годов. И ведь расска­зывает, в сущности, правду, т. е. то же, что и Пуш­кин в своих стихах. Пока писатель сочиняет — т. е. думает и пишет, — он чего-нибудь стоит: но вне исполнения своих обязанностей он ничтожней­ший из людей. Является вопрос: отчего Аполлон и Музы так неразборчивы, и вместо того, чтоб на­граждать высокими дарованиями добродетель, они приближают к своим особам порок. Заподо­зрить в дурных намерениях богов, хотя бы и свер­гнутых, у нас нет никакого основания. Наверное, Аполлон любил добродетельных людей — но, оче­видно, добродетельные люди безнадежно посред­ственны и совсем не годятся в жрецы. Так что если кому-нибудь из них слишком захочется попасть на службу к светлому богу песен, то первым делом ему нужно проститься со своими добродетелями. Люди это менее всего подозревают и обыкновенно думают, что именно добродетелью можно легче всего заслужить расположение и милость Аполло­на. И так как на земле главной добродетелью счи­тается трудолюбие, то они стараются не покладая рук работать, днем и ночью, утром и вечером. И конечно, чем больше они работают, тем меньше выходит толку. Они не понимают, что это значит, начинают злиться, выходить из себя, роптать. Они даже забывают святое искусство, которому хотели отдать себя, бросают неблагодарный труд, начина­ют предаваться лени и другим порокам. И иногда бывает, что именно в этот момент, когда сам чело­век и все его близкие менее всего считают его до­стойным милости богов, его вдруг начинают посе-