Апофеоз беспочвенности

«метафизических» выводов, чем казавшаяся до сих пор такой проблематической и в силу того наибо­лее соблазнявшая к трансцендентным заключени­ям способность к состраданию и любовь к ближ­нему. Люди почему-то вообразили, что любовь к себе понятнее и естественнее, чем любовь к дру­гому. Ошибка. Я нахожу по меньшей мере одина­ково понятным или непонятным и то, и другое чувство. Любовь к ближним только сравнительно реже встречается и меньше распространена, чем любовь к себе. Но ведь гиппопотамы и носороги, даже на своей родине, в жарком поясе, тоже реже встречаются, нежели лошади и мулы: разве из это­го следует, что они менее естественны и трансцен­дентны? Позитивизм не обязателен даже для кро­вожадного язычника. Как известно, многие дика­ри гораздо менее позитивно настроены, чем современные ученые. Они, например, будущую жизнь принимают за такую несомненную реаль­ность, что заключают долговые обязательства, подлежащие уплате в ином мире. Немецкий мета­физик, несмотря на всю свою гуманность, на это не пойдет. Значит, нет никакого основания пола­гать, что путь к познанию иного мира ведет через любовь, сострадание и самоотречение, как учил Шопенгауэр. Скорей наоборот даже. Сострадание и любовь к людям являются препятствием для ме­тафизического полета. Благодаря им человеческий взор приковывается к земле, где так много горя и страдания и где открывается такое обширное поприще для деятельной любви. Материалисты, как известно, были большей частью очень добры-

ми людьми — обстоятельство, немало смущавшее историков философии. Проповедуют материю, ни во что не верят, а готовы на всяческие жертвы ра­ди ближнего. Как это примирить, как понять? Но ведь тут пред нами один из типических случаев яс­нейшей логической последовательности: человек любит ближнего, видит, что небо безучастно к зем­ному горю, и потому сам берет на себя роль благо­го Провидения. Если бы он был равнодушен к стра­даниям других, он легко бы стал идеалистом, по­ручил бы, как это часто делалось, ближних судьбе, а сам занялся бы собственными делами и забота­ми. Любовь к ближним и сострадание убивает в человеке веру и делает его в философских воз­зрениях позитивистом или материалистом. Когда он видит чужое горе — он перестает размышлять, ибо хочет действовать. Думать, настоящим обра­зом думать человек начинает только тогда, когда он убеждается, что ему нечего делать, что у него руки связаны. Оттого, вероятно, всякая глубокая мысль должна начинаться с отчаяния. И наобо­рот — оптимизм, торопливую готовность переска­кивать от заключения к заключению можно без всякого колебания считать верным признаком ограниченного, не любящего сомнений самодо­вольства — а, стало быть, и поверхностности. Ес­ли человек предлагает вам разрешение вечных во­просов — значит, он не начинал о них думать, зна­чит, он еще вообще не думал, он только «действовал». Может быть, думать совсем и не сле­дует: кто расскажет нам, как следует и как не сле­дует жить в этом мире! И еще: кто заставит нас

верчивый читатель давно уже ждет примера — старик Тургенев, его стихотворения в прозе и по­следнее письмо к Толстому. Мопассан так расска­зывал о своей встрече с Тургеневым: вошел великан с серебряной головой. И все мы привык­ли считать своего старого любимого учителя вели­чественным, гордым и спокойным патриархом. Он великан, и у него была серебряная голова, — иначе мы не поклонялись бы ему, не учились бы у него. Среди людей крепко держится миф о вели­канах и серебряных кудрях. И вдруг стихотворе­ния в прозе — бледные, жалкие, трепетные, бес­покойные, как наполовину подстреленная птица. Тургенев нас всему учил, стало быть, он все знал — как мог он так потеряться, так испугаться? Как мог он написать свое письмо к графу Толстому? Он, умный и проницательный человек, разве он не знал, что его увещания не произведут никакого действия, что гр. Толстой исчерпал до дна все свои старые темы, что источник его творчества иссяк и что ему нужно было искать другого дела? Знал, конечно, — и если все-таки написал свое письмо, то вовсе не ради Толстого и не ради русской лите­ратуры, которая, конечно, держится не предсмерт­ными письмами и заветами ее столпов. Тургенев в страшную минуту, несмотря на свой великан­ский рост и серебро на голове, не знал, что гово­рить, куда направить свой угасающий взор, где ис­кать опоры и утешения. И он вспомнил о литера­туре, которой он отдал всю свою жизнь... Он попытался, не захочет ли она, которой он так дол­го и верно служил, хоть раз послужить ему — спа-

сти его от страшного и трижды бессмысленного кошмара. Он протягивал свои иссохшие и кочене­ющие руки к печатным листам, сохранившим на себе следы душевной работы жившего и страдав­шего человека. Он назвал своего бывшего врага самым лестным именем — великим писателем земли русской и вспомнил, что был его современ­ником, что был и сам великим писателем земли русской. Он этого не сказал вслух, он сказал толь­ко, «не могу больше» — как бы возмутились и рас­хохотались все, если бы он стал вспоминать о сво­их заслугах! Он прошел строгую школу литератур­ного и светского воспитания и даже в последние минуты старался сохранить, насколько возможно, осанку, приличную великану с серебряной голо­вой. И мы вполне удовлетворились! Те же люди, которые негодуют по поводу переписки Гоголя, с благоговением цитируют письмо Тургенева. По­за — это все. Тургенев сумел сносно притворить­ся — и ему поставили это в великую заслугу. Mundus vult decipi — ergo decipiatur

мелкой рыбой и уже боялась нападать на нее... Не происходит ли то же и с людьми? Может быть, их предположения о границах, отделяющих «посю­сторонний» мир от «потустороннего», тоже, в сущ­ности, опытного происхождения и вовсе не коре­нятся ни в природе вещей, как думали до Канта, ни в природе нашего разума, как стали утверждать после Канта. Может быть, перегородка действи­тельно существует и делает тщетными обычные попытки перебраться за известные пределы по­знания — но вместе с тем, может быть, в нашей жизни наступает момент, когда перегородка уже вынута. Но тогда в нас уже прочно укоренилось убеждение, что дальше известной черты нельзя идти, что дальше будет больно. Убеждение, осно­ванное на опыте. Тут-то бы и следовало вспомнить старый скептицизм Юма, который в идеалистиче­ской философии принято считать только тонкой игрой ума, потерявшей всякий интерес и значение после критики Канта. Самый продолжительный и разнообразный опыт не может привести ни к одному обязательному и всеобщему заключе­нию. И наоборот, все наши так называемые a priori — оказывающие большую практическую пользу, рано или поздно начинают приносить большой вред. Философу нужно не бояться боли скептицизма и продолжать без конца свои опыты, не смущаясь безрезультатностью предыдущих по­пыток и перспективой крепко зашибить пасть. Может быть, неудача метафизики в том и корени­лась, что метафизики, очень бескорыстные и сме­лые на вид, в сущности были чрезвычайно расчет-