Апофеоз беспочвенности

жизни возможно более тревожный и опасный ха­рактер. Лютер, деревенский человек, немецкий монах, был слишком простодушной, искренней и непосредственной натурой для того, чтобы разо­браться в том, что происходило в Риме. Он думал, что существует только одна истина и что сущность католичества в том, что ему представлялось как образец добродетельной жизни. И он прямо шел к поставленной себе цели. Какое назначение мо­жет иметь монашество? Зачем отнимать у священ­ников радости семьи? Зачем вообще лишать людей радостей? И как можно примириться с разнуздан­ностью, царившей в столице папы? Здравый смысл нормального немца возмутился против очевидной нелепости такого положения вещей — и Лютер не умел, не хотел уже больше видеть ничего хороше- го там, где был забыт здравый смысл. Безумная, неслыханная раскачка жизни, достигавшаяся пу­тем постоянных и быстрых переходов от крайнего аскетизма и слепой веры к совершенному неверию и свободе страстей, возбудила мистический ужас в честном монахе и придала ему те огромные силы, которые нужны были для того, чтобы начать успеш­ную борьбу со всемогущим папой и святой католи­ческой верой. Как было ему не протестовать? И кто отрицал — Лютер или Рим, дерзнувший по примеру жреческих каст восточных народов перейти от охранения завещанного ему слова Божия к испыта­нию, за свой страх и за собственной ответственно­стью, тайн жизни?! Лютер, может быть, еще про­стил бы монахам, если бы ограничивались одними умствованиями. Но средневековые монахи не име-

ли ничего общего с современными нам философа­ми. Они не искали в книгах «мировоззрений»; логи­ческие турниры их мало забавляли. Они бросались в глубочайшие омуты жизни — они эксперименти­ровали над собой и ближними. Они переходили от крайнего самоотречения, от совершенного умерщ­вления плоти к разнузданнейшим вакханалиям. Они не боялись ничего и не жалели ничего. Словом, тот Рим, против которого восстал Лютер, снова за­теял строить Вавилонскую башню, на этот раз не из камней, а из человеческих душ. Лютер ужаснул­ся открывшегося ему зрелища и отступил, отозвав за собой чуть ли не целую половину Европы: в этом его положительная заслуга пред историей. А До­стоевский нападает на лютеранство! Ему жаль бы­ло старого католичества и той захватывающей дух высоты, на которую взлетали его «духовные» дети? Достоевскому мало было здоровой морали и дава­емых ей устоев?! Это все не есть «положительное», это только «протест»! Поверят мне или нет, но я снова скажу и всегда буду повторять: все-таки прав был не Вл. Соловьев, считавший Достоевско­го пророком, а Н. К. Михайловский, называвший его «жестоким талантом» и «кладоискателем». До­стоевский искал кладов — в этом более не может быть никакого сомнения, и молодому поколению, выступающему под флагом благочестивого идеа­лизма, приличнее было бы сторониться старого ку­десника, в котором только при большой близору­кости или совершенной житейской неопытности можно не разглядеть опасного человека, чем изби­рать его в свои духовные вожди.

к третьему. И в такого рода «эволюции» не видят ничего тревожного, полагая, что это в порядке ве­щей. Но это вовсе не «в порядке вещей». Готов­ность оставить одни убеждения ради других пре­жде всего знаменует совершенное равнодушие ко всякого рода убеждениям. Старики недаром бьют в набат. Но нам, людям, издавна воюющим со вся­кого рода постоянством, отрадно видеть легко­мыслие молодых. Они будут до тех пор странство­вать по материализму, позитивизму, кантианству, спиритуализму, мистицизму и т. п., пока не уви­дят, что все теории и идеи так же мало нужны, как фижмы и кринолины, которые носили наши пра­бабушки. И тогда начнут жить без идей, без зара­нее поставленных целей, без предвидений, всеце­ло полагаясь на случай и собственную находчи­вость. Нужно и это испробовать! Авось так добьемся большего... Во всяком случае, будет ин­тересней...