Апофеоз беспочвенности

по обычаям, существующим в нашей критической литературе, считалось достаточным, чтоб снять с него всякие подозрения. Но есть и иной суд. Ес­ли писатель докладывает вам, что нет такой от­вратительной мовешки, которая своим безобра­зием могла бы заставить вас позабыть, что она женщина, и если для иллюстрации этой ориги­нальной идеи рассказывается история Федора Ка­рамазова с безобразной идиоткой, полуживотным Лизаветой Смердящей, то пред лицом такого «творчества» сохранить привычную доверчивость по меньшей мере неуместно. Иное дело оценка идей и вкусов Достоевского. Я отнюдь не берусь утверждать, что мы, склонные разделять точку зрения Пушкина и Лермонтова и умеющие раз­глядеть das ewig Weilbliche только в интересных, красивых и молодых женщинах, имеем какие бы то ни было преимущества пред Достоевским. Нам, разумеется, не возбраняется жить по своим вку­сам и даже бранить, как Толстой, некоторых жен­щин тварями. Но утверждать, что мы выше, лучше Достоевского — кто дал нам это право? Если су­дить «объективно», то все данные за то, что До­стоевский был «лучше» — по крайней мере, видел больше, дальше. Он умел там найти своеобразный интерес, разглядеть das ewig Weibliche, где мы ни­чего не видели, где даже сам Гете отвернулся бы. Елизавета Смердящая не тварь, как сказал бы Ле­вин, а женщина, женщина, которая способна хоть на мгновение возбудить чувство любви в челове­ке. А мы думали, что она ничтожество, хуже, чем ничтожество, ибо возбуждает отвращение. Досто-

евский сделал открытие, а мы со своими тонкими чувствами опростоволосились?! Его изуродован­ное, ненормальное чувство обнаружило великую чуткость, которой не научила нас наша высокая мораль... И путь к великой истине на этот раз, как и всегда, ведет через безобразие? Идеалисты не согласятся с этим. Они справедливо опасаются, что до истины не доберешься и завязнешь в грязи. Идеалисты расчетливые люди и вовсе не так глу­пы, как можно думать, если принимать в сообра­жение только их идеи.

а во имя святой справедливости. И вообще, что бы он ни делал, раз есть санкция, он видит в своих по­ступках заслуги, заслуги и заслуги. Скромность мешает ему много говорить о себе, — но, в сущно­сти, если б он захотел быть откровенным, какой бы пышный панегирик мог бы он прочесть себе! И он, вспоминая о своих делах, постоянно хвалит себя, только не вслух, а про себя. Самое понятие о добродетели этого требует: человек должен ра­доваться своей нравственности и вспоминать о ней как можно чаще. И после этого утверждают, что быть справедливым — очень тяжело! Я не ска­жу этого о других добродетелях, но справедли­вость, наверное, может быть объяснена не только общественно-утилитарными соображениями, всегда сбивающимися на «идейные» объяснения, но даже просто своекорыстными побуждениями. Положительно стоит иной раз поступиться даже значительными интересами, чтоб потом всю жизнь гордо и уверенно пользоваться остальны­ми, освященными моралью и общественным мне­нием правами. Посмотрите на немца, который внес свою лепту в общество подаяния помощи бед­ным! Он больше ни гроша не даст нищему — хоть умри тот с голоду на его глазах — и чувствует себя правым. Это — символ справедливости: уплатить умеренную пошлину за право всегда пользоваться санкцией высшего начала. Оттого справедливость в ходу у культурных, расчетливых народов. Русские до этого еще не дошли. Они боятся обязанностей, возлагаемых на человека справедливостью, не до­гадываясь, какие огромные права и преимущества