Апофеоз беспочвенности

не осмеливается судить), — в конце концов, в при­знании «я сам не знаю, чего хочу» можно найти да­же залог чего-то очень значительного. Ибо те, кото­рые знают, чего хотят, обыкновенно хотят пустяков и добиваются малоценных благ: богатства, славы, в лучших случаях — прогресса или мировоззрения. Над этим не грех и посмеяться иной раз, и, пожалуй, близко то время, когда обновившийся Гамлет не со стыдом, а с гордостью провозгласит: я сам не знаю, чего хочу. И толпа будет ему рукоплескать: ибо геро­ям и гордым людям всегда рукоплещут.

продолжают размышлять о бесконечности, не имея никаких надежд на возможность добиться сколько-нибудь удовлетворительных результатов. Очевидно, результат в том смысле, в каком это слово обыкновенно понимается, совсем и не ну­жен. Мы, в конце концов, доверяемся инстинкту даже в области философии, где, по общему убеж­дению, царит разум с его пытливыми «почему»... «Почему» умеет посмеяться над всевозможными «потому». Инстинкт же никогда не смеется: он просто игнорирует »почему» и ведет человека по самым трудным и непроходимым путям к целям, которые наш божественный разум наверное при­знал бы нелепыми, если бы умел заблаговременно предугадать их. Но он плохой отгадчик, так что, когда мы приходим к неожиданной для него цели, ему ничего другого не остается, как признать со­вершившийся факт. И даже оправдать, возвели­чить его. А потому — «действительность разу­мна» — и не только тогда, когда философу платят жалованье, — как говорят социалисты о всех фи­лософах и некоторые философы, в том числе и наш Вл. Соловьев, о Гегеле, — но даже и тогда, когда его лишают содержания. Даже более: в по­следнем случае, именно в последнем случае — во­преки социалистам и Вл. Соловьеву — действи­тельность становится особенно разумной, фило­соф гонимый, замученный, голодный, холодный, не получающий никакого жалованья, всегда поч­ти бывает крайним фаталистом — хотя это, разу­меется, нисколько ему не мешает бранить суще­ствующие порядки. Последовательность, как из-

вестно, обязательна только для учеников: их ведь достоинство в том, чтоб логически развить идею учителя. Учителя же сами выдумывают идеи и всегда потому вправе одну идею заменить дру­гой. Верховная власть, издающая закон, сама же и отменяет его; обязанность же подчиненных ор­ганов состоит в точном, последовательном и стро­гом истолковании и исполнении предписаний высшей воли.

ложения. Купец Авдеев не верит, что он виноват, что он попал под суд, что его судят, что его даже осу­дили за беспорядки в общественном банке. Он все думает, что настоящее решение еще впереди... В ми­ре ученых происходит нечто подобное. Они до того привыкли считать себя невинными и правыми, что решительно ни на одну минуту не допускают мыс­ли, что попадут под суд, и когда до них доходят гроз­ные голоса, призывающие к ответственности, они только недоверчиво пожимают плечами. «Все это пройдет», — думают они. Ну а когда, наконец, они убедятся, что беда действительно их постигла, они, верно, подобно Авдееву, станут оправдываться тем, что они и читать-то по писанному толком не умеют. А сейчас считаются почтенными, умными, опытны­ми и всезнающими людьми.