Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Апофеоз беспочвенности
.pdf
НАДЕЖДА И УПОВАНИЕ
дело будет существовать), увлекается, как многие
сверстники, марксизмом и пишет «о рабочем вопросе». Быть образованным, культурным, просвещенным человеком — не связано с вероисповеданием:
это нейтральная среда, «культурный человек» может быть любой веры или не иметь никакой, это не
имеет отношения к его характеристике как «культурного» — и именно поэтому она далеко не включает всего человека. И в то же время есть другое существование — когда, заболев нервным расстройством и надолго уехав заграницу, он в Риме сойдется
с Анной Березовской, то вплоть до смерти отца ему
придется скрывать эти отношения, жить на два дома:
в Киеве с родителями и в ежегодных поездках за границу, к жене и детям. Семья не имеет отношения к
«культуре», то, как жить определяется никак не универсальным разумом, чужой — даже если это жена
сына — никак не может переступить эту границу,
«жены» просто не существует, как и ее детей.
Доступные биографические материалы не позволяют сказать с точностью, что именно стало причиной жизненного перелома Шестова — возможно,
это было нервное расстройство, надолго вынувшее
его из житейской рутины, возможно, нечто иное.
Впрочем, на наш взгляд, это не самый важный вопрос, ведь значимость происшедшего определяется
не объективной меркой и то, что становится событием для одного, не имеет какого-либо особого значения для другого. В конце концов, как писал Шестов в
XI
АНДРЕЙ ТЕСЛЯ
своей первой книге, мы не знаем ничего из биографии Шекспира, что позволило бы нам объяснить его
творчество— когда обычно мы говорим, что плохо
знаем его жизнь, то имеем в виду не отсутствие сведений (они ведь собраны и в количестве весьма изрядном), а то, что все эти знания оставляют нас там
же, где мы были до того. До некоторой степени это
можно сказать и о Шестове— его биография мало
что способна объяснить нам в его философии. Его
жизненная рамка позволяет нам понять недоверие,
отстраненность по отношению к «культуре», «науке», большим всеобъясняющим словам— но такая
отстраненность достигается, во-первых, и из других
положений и, во-вторых, она никуда сама по себе не
ведет — недоверие остается простой дистанцией,
сомнением, старанием избегать обманывать других
теми идеями, в которые не веришь сам.
Шестов всегда писал об одном— и это «одно»
было своим, не придуманным, а живым, непосредственным: «не человек выбирает себе идеи, а идея
овладевает человеком фатально, против его воли, с
1
непреодолимой, чисто стихийной силой»
. Поэтому,
кстати, нет особого смысла подробно перечислять
влияния на него тех или других авторов— читал он
многих, знал многое, но во всем этом искал своего,
1
Шестов Л. И. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше.
(Философия и проповедь) // Шестов Л. И. Собрание сочине-
ний. В 6 т. Т. II.— СПб.: Шиповник, 1911. С. 169.
XII
НАДЕЖДА И УПОВАНИЕ
прояснял свою собственную мысль, а не жил чужими
идеями. На одном только моменте позволим себе
остановиться— на вопросе о влиянии Ницше. Как
уже отмечалось, Ницше помог Шестову найти свою
литературную форму — и он же дал ему во многом
смелость говорить о своем, дал ему слова, в которые
легче было поместить собственное. С годами, впрочем, Шестов сумеет освободиться от этой формы.
В дневнике он запишет 8.X.1919:
«Не надо иронии— надоела. Не надо пафоса—
в нем искусственность, он ничего не дает. Не надо спокойствия— оно симуляция. Что же надо?
И вопросы надоели, и ответы — фальшивые.
Стало быть, не писать. Это возможно. Но не думать— нельзя»
1
.
Писать он не перестанет— в эмиграции, с 1920 г. и
до кончины, он напишет едва ли не больше, чем за двадцать с лишним предэмигрантских лет — во многом
уже не ради того, чтобы высказаться, а по необходимости, ради того, чтобы было на что жить. Но в эмигрантских текстах его голос станет гораздо более ровным,
выдержанным— Шестов не откажется от пафоса, но
сумеет достигать его не повышая голоса, он найдет
других учителей, помогающих ему говорить о своем,— от Ницше и Лютера он уйдет к Паскалю и Кьеркегору. Но суть дела останется той же, что была изначально: свою первую книгу, «Шекспир и его критик
1
Цит. по: Баранова-Шестова Н. Л. Указ. соч. С. 277.
XIII
АНДРЕЙ ТЕСЛЯ
Брандес», Шестов пишет, едва зная о Ницше1. В дальнейшем он многое пересмотрит, опираясь на Ницше,
но это будет уточнение, а не новое начало.
Как для Ницше противником был Сократ— этот
афинский «декадент», забалтывающий все и вся, так
для Шестова враг— Кант. Отнюдь не потому, что сказал нечто, перевернувшее мир,— напротив, он— главный враг именно потому, что «философскими словами
повторил то, что говорят все»
2
. Бог превратился в
«добро», а «добро»— это набор правил, как поступать, что делать, как чувствовать. Проблема ровно в одном— все это не имеет никакого отношения к тому,
что делать, если нет выхода, что делать перед неизбывной бедой? «Добро» попросту отворачивается, не желает замечать трагедии. Как Тургенев, спешащий завершить рассказ о казни Тропмана рассуждениями по
«вопросу о смертной казни», демонстрирующий надежду быть полезным как литератор и, быть может, послужить если и не тому, чтобы люди перестали казнить
друг друга, то хотя бы не делали этого публично: пусть
убивают, но по меньшей мере не на глазах. Казненный,
убитый— старательно забывается самим Тургеневым,
отмахивающимся от него в заключении: зачем о нем
1
См.: Баранова-Шестова Н. Л. Указ. соч. С. 25; ср. немно-
гочисленные отзывы о Ницше в тексте «Шекспира…».
2
Шестов Л. И. Шекспир и его критик Брандес // Шестов
Л. И. Сочинения. В 2 т. Т. I.— Томск: Водолей. С. 209.
XIV
НАДЕЖДА И УПОВАНИЕ
рассуждать, случившееся — непоправимо. А раз так,
то с непоправимым можно сделать лишь одно— забыть об этом, думать о том, что может «принести
пользу», об «уроках, которые можно извлечь».
Кант, как и весь «идеализм», с которым враждует
Шестов, стремится лишь к одному: объяснить, сколь
разумен мир — а раз разумен, то и справедлив. Все
происходит как должно— бессмысленно жаловаться,
гневаться, стенать и биться головой о стену. Если некто вздумает вести себя так— это лишь свидетельство
его неразумия, временного или постоянного. Его остается лишь пожалеть, но все эти жалобы и крики не
имеют никакого отношения к смыслу— смысл объективен, он не зависит и не учитывает человеческих желаний. Разумному человеку надобно принять мир таким, как он есть— и в конце концов все происходит
по справедливости. Ведь и правда, уже тысячи лет люди пытаются убедить себя, что высшее есть истина,
благо и прекрасное— и в пределе они совпадают.
«Материализм» или «позитивизм» в логике Ше-
стова предпочтительнее «идеализма»
1
, ведь первые
говорят о том, что взывать к миру о справедливости— бесполезно, нет предустановленной гармонии,
в былых или нынешних страданиях мы можем утешиться тем, что они приведут в будущем к счастью,
но сами страдания никуда не денутся — умершие
1
См.: Шестов Л. И. Начала и концы // Шестов Л. И. Со-
чинения. В 2 т. Т. II.— Томск: Водолей. С. 210.
XV
АНДРЕЙ ТЕСЛЯ
умерли и для них на этом все закончилось, никакое
последующее воздаяние за несправедливость не отменит ее. Жизнь сама по себе бессмысленна— она
может стать осмысленной, но никто не дает гарантий, конкретный человек— случаен, с ним происходит то, в чем нет никакого смысла.
Но «идеализм» утверждает иное— он настаивает,
что мир осмыслен в целом и в каждой своей части, все
происходит благим образом. Иначе говоря, ему нет дела
до человека— он озабочен общим итогом: этика Канта
занимается «престу плением», но никак не «престу пни-
1
ком»
, преступление наказано— возмездие совершилось, баланс сошелся. Но ведь само преступление никуда не исчезло— оно остается реальным, бывшим.
Протест Шестова— не против морали или науки— или, если угодно, против них— в их стремлении поглотить человека, объяснить все так, чтобы
лишить его свободы— свободы протестовать, свободы требовать смысла или вопить о бессмысленности. В своей первой книге он пишет:
«„Почему“ его уже не удовлетворяло. Он спро-
2
сил себя: „Зачем?“»
.
Наука, мораль— они просто о другом. «Категорический императив» — это полиция
1
Шестов Л. И. Шекспир… С. 208— 209.
2
Там же. С. 44.
3
См.: Там же. Гл. XXVIII.
XVI
3
, он «есть лишь
НАДЕЖДА И УПОВАНИЕ
регулятор человеческих поступков, и его роль— чисто внешняя; его сила полезна в том смысле, в каком
полезна бдительность предупреждающих и пресекающих преступления органов полиции»
1
. Наука полезна, мораль полезна, но ведь мораль претендует на
большее, ссылаясь на науку, склонны полагать, что
говорят о реальности— и то, что за пределами науки, объявляется не существующим, то, что за пределами морали объявляется бессмысленным:
«Наука полезна— спору нет, но истин у нее нет
и никогда не будет. Она даже не может знать, что
такое истина и накопляет общеобязательные
суждения. Между тем, по-видимому, существуют
и всегда существовали ненаучные приемы отыскания истины, которые и приводили если не к
самому познанию, то к его преддверию, но мы
так опорочили их современными методологиями, что не смеем и думать о них серьезно»
2
.
Ведь ни наука, ни мораль ничего не скажут нам о
том, что нужно конкретному человеку — смысл,
оправдание его существования, они не умеют утешать иначе, чем принуждая и лишая голоса. Морали
нет дела до конкретного человека, как и полицейскому уставу, но полицейский устав не утверждает, что
1
Там же. С. 209.
2
Шестов Л. И. Апофеоз беспочвенности. Опыт адогмати-
ческого мышления // Шестов Л.И. Сочинения. В 2 т. Т. II.—
Томск: Водолей. С. 134— ср. с аф. 106 ч. 1 «Апофеоза…».
XVII
АНДРЕЙ ТЕСЛЯ
нет ничего за его пределами, он не претендует на человеческую душу. Категорический императив —
«внутренняя полиция, соответствующая полиции
государственной. От человека он, совсем как свод законов, требует только повиновения. Ослушников
казнит без пощады, послушных награждает. Объяснений он не дает никаких, кроме ссылки на свои
законы»
1
. В «Шекспире…» Шестов еще надеется
найти другие законы— там, где лишь «случай», бессмыслица, там Шекспир «показывает нам закон»,
«случая нет, если трагедия Лира не оказалась
случаем»
2
. В «Апофеозе…» Шестов додумывает до
конца— закон, любой закон, независимо от того, кто
его провозглашает (наука, мораль или полиция государственная) — общая норма, закон не дает нам
смысла— он лишь утверждает, что так обстоят дела
и никак иначе они обстоять не могут или не должны.
Для надежды не может быть доказательств — ими
можно только оправдать то, что есть: надежда, вера— вопреки, а не благодаря. И спор с разумом, затеянный Шестовым, способ доказать разуму средствами самого разума — его ограниченность, его
собственную беспочвенность. А если разум беспочвенен, то надежда возможна: «если есть Бог, если
люди— дети Бога, то, стало быть, можно ничего не
бояться и ничего не жалеть».
1
Шестов Л. И. Шекспир… С. 201.
2
Там же. С. 183.
Лев Шестов
АПОФЕОЗ
БЕСПОЧВЕННОСТИ
(опыт адогматического мышления)
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]