Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Языковая игра в аспекте семантического синтаксиса. Учебное пособие
.pdf
С.Ж. Нухов полемизирует с Т.А. Гридиной, полагая, что «говорящий не думает о догматах нормы и чаще всего не ставит перед собой
конкретные цели воздействия на адресата высказывания, а руководствуется лишь стремлением выразить языковыми средствами занимающие
его в момент речи мысли и чувства, т.е. можно сказать в итоге, что он
при этом облекает в языковые формы свой внутренний мир» (цит. по:
[Гридина, 1996, c. 17]). Объединяя различные трактовки, ученый предлагает следующее определение языковой игры: «Языковая игра – это
такая форма речевого поведения человека, при которой языковая личность, реализуя свои лингвокреативные способности, демонстрирует
свой индивидуальный стиль. В языковой игре важно разделять точку
зрения автора, адресанта и точку зрения реципиента, адресата. Как тот,
так и другой получают эстетическое удовольствие от игры – отправитель сообщения от своего остроумия и мастерства, получатель от способности оценить игру, умения отгадать неразрешимую, на первый
взгляд, лингвистическую загадку» [Нухов, 1997, c. 137–138].
Е.А. Земская, М.В. Китайгородская, Н.Н. Розанова называют языковой игрой «обыгрывание» значений слов участниками акта разговорной речи, отмечая, что при ее использовании можно не ставить перед собой никаких содержательных задач, кроме следующих: не быть
скучным, усилить непринужденность общения, развлечь себя и собеседника [Земская, Китайгородская, Розанова, 1983, c. 174].
Т.В. Булыгина и А.Д. Шмелев [Булыгина, Шмелев, 1997] рассматривают феномен языковой игры не только на всех уровнях языковой системы, но и в аспекте логических категорий (нарушение одного или нескольких законов логики). Однако, как отмечает А.П. Сковородников, применение паралогических приемов без участия языковых
средств ставит под сомнение отнесенность высказываний типа Пиво
с утра не только вредно, но и полезно (КП. 2001. № 24–25); Мужчина
гоняется за женщиной, пока она его не поймает (АиФ. 2001. № 32);
Ничто во внешности мужчины не раздражает женщину так, как отсутствие денег (Твой до дыр. 2001. № 36) к языковой игре [Сковород-
ников, 2004, c. 84].
Во многих словарях дается определение термина игра слов (языко-
вая игра не упоминается), которая часто отождествляется с каламбуром. Каламбур, в свою очередь, определяется как «игра слов (франц.),
использование многозначности (полисемии), омонимии или звукового сходства слов с целью достижения комического эффекта» [ЛитЭС,
1987, с. 145]; «…игра слов, намеренное соединение в одном контек-
11
сте двух значений одного и того же слова или использование сходства
в звучании разных слов с целью создания комического эффекта» [ЭРЯ,
1997, c. 174].
А.П. Сковородников предлагает разграничить понятия языковая
игра, игра слов и каламбур, приводя следующие их определения:
«Языковая игра – творческое, нестандартное (неканоническое, от-
клоняющееся от языковой/речевой, в том числе – стилистической, речеповеденческой, логической нормы) использование любых языковых
единиц и/или категорий для создания остроумных высказываний, в том
числе – комического характера. Остроумие здесь понимается как “изобретательность в нахождении удачных, смешных или язвительных и
метких выражений” [БАС, т. 8, стлб. 1203].
Игра слов – разновидность языковой игры, в которой эффект остроты достигается неканоническим использованием слов и фразеологизмов (трансформациями их семантики и/или состава).
Каламбур – разновидность игры слов, в которой эффект остроты
(в основном – комической) достигается неканоническим использованием полисемантов, омонимов, паронимов, псевдосинонимов и псевдоантонимов.
Понятия языковая игра и стилистический прием (стилистическая
фигура или троп) пересекаются в том случае, если стилистический
прием используется в людической (игровой) функции – функции создания нестандартного остроумного высказывания» [Сковородников,
2004, c. 86–87].
Итак, на основании рассмотренных лингвистических наблюдений о
сущности, характере и признаках языковой игры можно определить ее
как осознанный, целенаправленный процесс взаимодействия участников коммуникативного акта, основанный на неожиданной реализации
свойств языковых форм и экспрессивных возможностей, детерминированный пониманием феномена языка и характеризуемый наличием
определенной системы мотивов для экспериментирования.
Исходя из рассмотренных выше точек зрения, можно предложить
следующее определение: языковая игра – лингвокреативный феномен
дискурса, имеющего ассоциативную природу и подразумевающего нестандартное (неканоническое, отклоняющееся от языковой/речевой,
в том числе стилистической, речеповеденческой, логической нормы)
использование любых языковых единиц и/или категорий для создания
остроумных высказываний, в том числе комического характера. Остроумие здесь понимается как «изобретательность в нахождении удачных,
смешных или язвительных и метких выражений» [БАС, т. 8, стлб. 1203].
12
1.2. норма и аномаЛиЯ
Некоторые исследователи ставят вопрос о правомерности наряду
с термином «языковая игра» использования термина «речевая игра»,
поскольку она «двунаправлена по отношению к языку и речи», реализуется в речи с учетом особенностей ситуации и особенностей реципиента (в частности, с учетом его желания и способности понимать
и поддержать игру), эффект, результат игры окказионален, единичен
[Гридина, 1996, c. 7–10].
Наряду с терминами «трансформация» (М.С.Харлицкий, Н.Н.Кох-
тев), «варьирование» (В.Т. Бондаренко), «преобразование» (И.А. Абрамович, Г.Е. Крейдлин), предпочтительнее, на наш взгляд, термин «языковая игра» потому, что он основан на знании системы единиц языка,
нормы их использования, способов творческой интерпретации аномальных смыслов. Слово «игра» содержит в себе совокупность таких сем,
как ‘удовольствие’, ‘творческое начало’, ‘правила игры’, ‘про игрыш’,
‘выигрыш’, ‘азарт’. В исследовании В.З. Санникова [Санников, 1999]
языковая игра понимается как «некоторая языковая неправильность или
необычность и, что очень важно, неправильность, осознаваемая говорящим (пишущим) и намеренно допускаемая» [Там же, c. 23]. Таким
образом, понятие языковой игры связано с оппозицией «норма – аномалия» («ненорма», антинорма).
Понятие языковой нормы для литературного языка является одним из основных категориальных понятий. Многие ученые, занимаясь рассмотрением этого вопроса, понимали норму по-разному (работы В.В. Виноградова, Ф.П. Филина, К.С. Горбачевича, Б.Н. Головина, Н.Д. Арутюновой и др.). В настоящем спецкурсе мы будем придерживаться следующего определения названного понятия, данного
Л.И.Скворцовым в издании «Энциклопедия. Русский язык»: «Норма
языковая, норма литературная – принятые в общественно-языковой
практике образованных людей правила произношения, словоупотребления, использования традиционно сложившихся грамматических, стилистических и других языковых средств» [ЭРЯ, 1997, c. 270].
Подробно описывает строение концептуальных полей нормы и антинормы Н.Д. Арутюнова. В их структуру входят имена действия и результата действия. Придерживаясь этой схемы концептов поля нормы,
автор получает следующую градацию характеристик, присущих отклонениям от нормы:
– возможность/невозможность превращения отклонения в норму;
– градуированность/неградуированность отклонений;
– позитивность/негативность отклонений;
13
– престижность/непрестижность отклонений;
– сознательность/несознательность отклонений (в сфере челове-
ческих действий);
– наказуемость/ненаказуемость отклонений (в сфере поступков);
– опасность/безопасность нарушений нормы.
Н.Д. Арутюнова указывает, что это поле граничит, с одной сторо-
ны, с такими концептами, как новшество, изобретение, преобразова-
ние и т.п., а с другой – с такими, как а) редкое, необычное, из ряда вон
выходящее и т.п.; б) спорадическое, случайное, непредсказуемое и др.
К понятию антинормы примыкает концепт устранение (ликвидация,
исправление, налаживание, восстановление и пр.). Ненормативное
явление озадачивает, объяснить причину такого явления – часто значит свести ненормативное явление к норме или открыть нечто до этого неизвестное (новое слово). Одно из основных требований, предъявляемых говорящим к языку, – строгое соответствие формы и содержания. У говорящих есть четкое представление, что разные смыслы
должны иметь разную форму. В этом аспекте можно говорить о равновесии между формой и содержанием, о пропорциональности смысловых и формальных различий [Арутюнова, 1987, c. 8]. Особенность
аномалий в лингвистике, отмечают Т.В. Булыгина и А.Д. Шмелев, связана с тем, что языковые правила, как и любые правила, регулирующие человеческую деятельность, как бы сами предусматривают возможность их нарушения – по недосмотру или с какими-то специальными целями. Поэтому встретившееся в корпусе текста высказывание,
нарушающее сформулированные правила, может не вести к пересмотру этих правил. При этом эффект нарушения правил может быть разным в разных случаях, а соответственно и реакция интеллектуальной
системы, анализирующей текст (в обычном акте коммуникации – лица,
к которому обращена речь), должна быть различной [Булыгина, Шмелев, 1990, c. 96–97].
Н.Д. Арутюнова приближает по функциям оппозицию нормы и отклонения от нормы к оппозиции симметрии и асимметрии, подчеркивая,
что сам язык в его нормативном состоянии представляет больше выразительных возможностей тем, кто пишет об исключениях, поскольку
в семантике обыденной речи широко отражены все виды аномальных
явлений и девиаций. Ю.Д. Апресян предложил единую шести значную
экспериментальную шкалу для измерения степени языковой неправильности: правильно (+), допустимо (–), сомнительно (?), очень сомнительно (??), неправильно (*), грубо неправильно (**). В верхней
части шкалы располагается языковая игра, являясь некоторой необыч-
14
ностью, хотя и не существенными, но отклонениями от нормы (цит.
по: [Санников, 1999, c. 34].
Языковая игра строится по принципу намеренного использования
отклоняющихся от нормы и осознаваемых на фоне системы и нормы
явлений. Языковая игра размывает границы между «языком» и «речью», точнее, между кодифицированным литературным языком и разговорной речью. Она вскрывает парадоксальные случаи функционирования языкового знака. При изучении таких аномальных или периферийных явлений в языке все чаще используется термин «языковой
эксперимент». Экспериментами над языком занимаются все: поэты,
писатели, остряки и лингвисты. К тому же если проследить тенденции культуры XX века, то во многом ее направления и проявления в
материальных и духовных ценностях будут напоминать игру либо ее
элементы. Удачный эксперимент указывает на скрытые резервы языка,
неудачный – на их пределы. Художественный текст является одним из
носителей языковых экспериментов автора и является первоисточником, в котором при анализе контекста, творческого вымысла и намерений автора можно определить пути и методы создания игры. Авторские
аномалии наиболее хорошо изучены. Они используются, прежде всего,
как выразительное средство, в частности как средство языковой игры.
1.3. форма и Содержание. механизм декодироВаниЯ
(пониманиЯ)
При всем разнообразии существующих лингвальных практик наша
речевая активность не распадается на множество замкнутых на себя
фрагментов языка. Наоборот, носители языка обладают способностью
его реализации различными способами, с различными референциальными намерениями. Такая способность есть умение ориентировать свое
языковое поведение на ту или иную его модель (языковую игру). Подобным образом понимаемые языковые игры перспективно использовать для прояснения именно манипулятивной функции языка. Манипулирование языком реализуется в умении использовать разнообразные
комбинации предложений, которые заранее непредвиденны, в умении
адаптировать язык к новым ситуациям и контекстам, накладывать новые схемы на содержание нашего опыта.
Следует выделить еще одну функцию языковой игры – языкотворческую. В этой связи представляет интерес следующее недоуменное
высказывание З. Фрейда: «Какую экономию выгадывает остроумие
благодаря своей технике? Произнесение нескольких новых слов, кото-
15
рые можно было в большинстве случаев найти без труда. Вместо этого
острота из кожи вон лезет, чтобы найти одно слово, сразу покрывающее смысл обоих мыслей. Не проще ли, легче и, собственно, экономнее было бы выразить обе мысли так, как это именно нужно? Не будет ли больше чем уничтожена экономия, добытая выраженными словами, излишней тратой интеллектуальной энергии?» [Фрейд, 1998,
c. 59]. З. Фрейд не учитывает одного важного обстоятельства: интеллектуальные затраты не пропадают бесследно: найденное в акте индивидуального творчества нередко закрепляется в языке как новый, более
яркий и экономный способ выражения мысли. «Языковая игра – один
из путей обогащения языка. Имеется много явлений, которые можно
квалифицировать как игру, перестающую быть игрой. Например, такие формульные выражения, как сравнения (злой, как собака), метафоры (железная воля), генитивные конструкции (реки крови), сочини-
тельные конструкции (золото, а не человек), которые стали уже общеязыковыми. Долго не осознавалось, что языковая игра, может быть
бессознательно, преследует не только сиюминутные интересы (заинтриговать, заставить слушать), но она призвана выполнять и другую
цель – развивать мышление и язык. Полностью освоено мышлением
то, что освоено языком. Мысль, для которой язык нашел краткое и четкое выражение, становится достоянием народа и народного мышления,
и это мышление может подниматься на следующую, высшую ступень.
Язык закреп ляет достижения мышления» [Раскопова, 2003, с. 34–35].
Н.Д. Арутюнова сравнивает языковую игру с некоторой новой поэтической системой, рассматривая гротеск, глобальную гиперболу, сатиру, комедийность, фарс, шарж, остранение, обманутое ожидание как
нарушение семантических правил. Эта система порождает новые правила интерпретации [Арутюнова, 1987, c. 17]. Исследователь выделяет в речевом общении ряд аспектов, соответствующих поставленной
говорящим задаче: информативный, прескриптивный (воздействие на
адресата), экспрессивный (выражение эмоций, оценок), межличностный (регулирование отношений между собеседниками), игровой. Главной задачей в игровом аспекте ученый называет апелляцию к эстетическому восприятию, воображению, чувству юмора. «Эти аспекты, часто
присутствующие в речи, могут обособляться, создавая самостоятельные формы общения – речевые жанры, различные не только по целям,
но и по распределению ролей и коммуникативных интересов собеседников, речевой тактике, условиям успешности, предпочтительным синтаксическим структурам, принципам установления связности реплик
и др.» [ЛЭС, 1990, c. 414–415].
16
Г.А. Немец, исследуя прагматику метаязыка в системе игровых
форм, называет эту сторону характеристики языковой игры лишь вариантом в речевой реализации и рассматривает более широкие возможности такой игры «не только в общепринятом представлении варьирования паралингвистическими возможностями, но взаимодействии более глубинных структур языка, репрезентирующих целые научные направления в системе объемов разных дисциплин» [Немец, 1993, c. 73].
Выбор конкретных языковых средств определяется в языковой игре семантикой выражений.
Понятие языковой игры в функциональном плане соотносится с понятием языковой шутки. В.З. Санников в монографии «Русский язык в
зеркале языковой игры» отмечает, что каждая словесная шутка имеет
юмористическую, ироническую или сатирическую направленность, но,
в отличие от юмора и сатиры, которые в ряде случаев читаются между
строк, как бы разлиты по всему тексту, иногда очень большому, шутка сохраняет автономию внутри произведения и может быть извлечена
из него. Ученый прослеживает также применение всех уровней языка
в рождении речевой шутки.
Содержанием языковой игры является закодированная информация,
которая отражает картину мира говорящего в комическом ключе. Взаимодействие отправителя и получателя опосредовано каналом информации – в нашем случае текстом комической направленности, он и выступает в качестве формы языковой игры. Говоря о творческом аспекте игры в отношении использования языковых форм, мы, прежде всего, обращаем внимание на аномальные, отклоняющиеся от нормы явления и события. В речевой практике это ошибки, оговорки, иноязычная непонятная речь, акцент или дефекты речи, а также различные окказиональные образования. Именно они помогают создать норму – систему правил, нарушение которых вызывает непосредственную реакцию, интерес. Таким образом, в текстах комической направленности
мы имеем дело с постоянным «переиначиванием» (Е.С. Кубрякова)
того или иного семантического варианта языка, с постоянными ситуациями выбора, с неожиданным противопоставлением стереотипного
и вариативного, ожидаемого и неожиданного.
Механизм раскодировки заложенной в языковой игре информации
предложен Т.И. Шатровой в кандидатской диссертации «Языковая игра
в текстах комической направленности». Исходя из сущности процесса
понимания, которую автор видит «в восприятии и параллельной активации областей знаний получателя, связанных со значением воспринимаемых слов, в первую очередь – ключевых слов, ключевых элементов
17
текста и дальнейшей опорой на них» [Шатрова, 2006, c. 92], автор описывает процесс декодирования с использованием такого лингвистического понятия, как «скрипты». «Скрипт есть когнитивная форма обработки, хранения и репрезентации индивидуального знания человека,
отражающая систему традиционных ценностей; позволяющая оценивать те или иные единицы как соответствующие или не соответствующие норме; формирующая ожидания индивида; направляющая развитие интерпретации текста, выработки заключений; являющаяся опорой
понимания текста» [Там же, c. 97]. Т.И. Шатрова также рассматривает
теорию фреймов, в основе которой лежит идея М. Минского о так называемых рамочных знаниях, согласно которой восприятие получаемой информации осуществляется посредством сопоставления со структурой, именуемой фреймом, извлекаемой из памяти.
Лингвистическую трактовку идея фрейма получила благодаря работам Ч. Филлмора [Филлмор, 1983]. Как отмечает ученый, слова объединяются в группы, «структурируются особыми, унифицированными конструкциями знаний, для которых можно использовать термин
фрейм» [Там же, c. 172].
В когнитивных исследованиях комического отмечается, что комические тексты строятся на неожиданной подмене фреймов и скриптов
(см.: [Минский, 1988]). Этот факт привел Т.И. Шатрову к предположению, что в рамках одного текста должны реализовываться два контрастных по отношению друг к другу смысла, должна происходить одновременная реализация противоречивых структур знания, двух скриптов (стимула и реакции). «Стимул определяется нами как часть комического текста, в которой с опорой на некие структурные компоненты,
назовем их паролями, репрезентируется стереотипная ситуация, известная получателю из предыдущего опыта и составляющая поле получателя. Другими словами, она образует систему усвоенных знаний, направляющую ожидания получателя. Реакция определяется нами как
вариативная часть комического текста, характеризующаяся появлением неожиданного структурного компонента, назовем его переключателем, который нарушает систему ожиданий получателя, сформулированную в ходе завязки» [Шатрова, 2006, c. 98–99]. Автор приходит к
выводу, что «именно это столкновение в языковой игре двух скриптов,
двух планов, находящихся в противопоставлении друг другу, ведет к
реализации комического эффекта» [Там же, c. 100]. Эта мысль хорошо
согласуется с контекстом из произведения С. Довлатова:
Фрида сказала:
– Все мы – люди определенного круга.
18
Я кивнул.
– Надеюсь, и вы – человек определенного круга? Стимул
– Да, – сказал я.
– Какого именно?
– Четвертого, – говорю, – если вы подразумеваете
круги ада. Реакция
– Браво! – сказала девушка (С. Довлатов).
Итак, языковая игра характеризуется как осознанный, намеренный
процесс использования человеком возможностей языка в определенных
целях, связанных с созданием комического, удовлетворением эстетических потребностей или воздействием на реципиента. Имплицируемое
значение сообщения характеризуется диффузностью и находится в интервале между буквальным содержанием и его отрицанием. Понятийный объем языковой игры, обусловленный ее функциональной сложностью, составляет такие характеристики, как семантическая аномальность, системность в концептуальной сфере, взаимодействие и сотрудничество автора и реципиентов, взаимосвязь понятийных и языковых
сфер, общность культурного фона, что дает возможность вскрыть механизм декодирования заложенной в ней информации.
1.4. текСт и диСкурС: дефиниции, дифференциЯ, единицы.
игрема как чаСтный Вид диктемы
Взаимодействие всех языковых единиц и категорий происходит на
высшем уровне языковой системы – в тексте.
В лингвистике существует несколько точек зрения относительно
статуса текста. Как отмечает Ю.А. Сорокин [Пищальникова, Сорокин, 1993, c. 132], существует около 250 различных определений этого
понятия, что связано как со сложностью самого понятия, так и с многообразными аспектами его рассмотрения в различных областях знания (см.: [Болотнова, 2007, c. 100–105; Ворожбитова, 2005, c. 213–256;
Дымарский, 2006, c. 7–14]).
Отнесённость текста к языковым или речевым единицам – до сих пор
вопрос спорный. Одними из самых распространённых представлений о
тексте и художественном тексте являются следующие: текст – это про-
изведение речетворческого процесса, высшая синтаксическая и коммуникативная единица, обладающая завершенностью, целостностью,
связностью, объективированная в виде письменного документа, состоящего из названия (заголовка) и ряда особых единиц (текстем), объединенных разными типами лексической, грамматической, логической,
19
стилистической связи, имеющего определенную целенаправленность
и прагматическую установку (см.: [Болотнова, 2007; Гальперин, 2007;
Дымарский, 2006] и др.); художественный текст – коммуникативно-
направленное вербальное произведение, обладающее эстетической ценностью, определяемой талантом автора/адресанта и не зависящей от
читателя/адресата, но выявляемой им в процессе восприятия/чтения;
этот вид текста, в отличие от остальных (научного, делового и др.), сохраняет значительную долю «активного бессознательного», которое часто рушит принятые языковые нормы и влияет на характер построения
высказываний. Л.Н. Мурзин и А.С. Штерн полагают, что художник слова «пользуется общим языком, но для описания ситуации, посредством
которой он выражает свою философию, свое понимание мира. Именно ситуация играет роль языка, выражающего некоторые общие идеи
и представления автора о мире. Главное – в этой “двух этажности” художественного текста» [Мурзин, Штерн, 1991, c. 18–19].
М.Я. Дымарский в книге «Проблемы текстообразования и художественный текст» посвящает целый параграф полемике – «Является ли
текст (языковым) знаком?» [Дымарский, 2007, c. 26–35]. По мнению
М.В. Всеволодовой, текст, исходя из современных лингвистических
критериев, нельзя отнести к единицам языка [Всеволодова, 2000, c. 337];
текст – «речевое коммуникативное образование, функционально направленное на реализацию внеязыковых задач» [Каримова, 1991, c. 14].
Положение о том, что текст является высшим уровнем языковой системы, долгое время ставилось под сомнение лингвистами XXвека, и
под влиянием опыта структуралистов учёные решились включить литературный текст в сферу интересов языкознания. Сделать этот шаг
они смогли, взглянув на пирамиду языковых уровней «сверху вниз» и
заметив, что с этого ракурса между «текстом» и «предложением» особой разницы нет. «Специфика лингвистического подхода к тексту заключается в изучении его содержания через призму составляющих его
лингвистических знаков, представляемых в виде многоуровневой системы, в которой знаки более низких уровней, соединяясь, превращаются в знаки более высоких уровней: из фонем формируются морфемы, из морфем – лексемы и т.д.» [Михайлов, 2006, c. 29]. Мы остановились именно на этой точке зрения: текст – это языковой знак ком-
муникативного уровня языка.
Тексту как языковой единице присущи признаки, характерные для
всех языковых единиц . Но текст – знак особого рода, имеющий свою
специфику. Зарождение его идёт на уровне коммуникации, что даёт
повод некоторым лингвистам называть его речеязыковым произведе-
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]