Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философские проблемы математики. Учебное пособие
.pdf
осуществления, и в этом смысле есть непосредственная данность: в то время как я говорю, например, об интерпретации, я
тем самым уже осуществляю какие-то акты интерпретации, и моя
экзистенция живет в этих актах, вне зависимости от «действительности» самих актов.
Когда мы задаемся вопросами относительно аспекта существования какой-то «данности», в частности, о том, почему наша
экзистенция оказалась каким-то предметом затронута (ибо без
этой затронутости и интенционального акта, который опредмечивает наш специфический интерес, просто не было бы), то этот перенос внимания с предметного содержания акта на аспект его
существования и есть реализация изначального смысла феноменологического подхода. И это приводит к выведению на свет нового понимания самого существа философствования, выводящего
нас за рамки метафизических представлений о философии. Действительно, с точки зрения метафизики какие-то взгляды являются философскими, если при этом мы опираемся на некие предель-
ные основания – логос, идею, атом и т.д. С новой же точки зрения, мы вообще уходим от проблемы оснований и говорим, что
философским произведение является не по своему содержанию
(
т.е. о чем и что в нем утверждается), а по форме своего сущест-
вования, по тому, как оно сделано. Истинно философское произ-
ведение самим своим складом – тем, как оно ладно сложено, устроено, – которое сразу бросается в глаза и доставляет эстетическое восхищение, – уже действует, производя в тех, кто с ним
имеет дело, состояния, эксплицирующиеся в виде философских
представлений и идей. Но тогда таким путем произведенные идеи
и нужно считать действительным философским содержанием
этого произведения. И тогда сама идея предельных, универсальных оснований в метафизике оказывается лишь превращенной
культурной формой устремления эксплицировать формальные
условия для осуществления собственноличного акта мысли. В
самих метафизических «началах» оказывается скрытой изначальная энергия философствования. Когда мы игнорируем значение
формы для философии и считаем, что произведение относится к
философскому жанру, если в нем используется определенная
11

специфическая «философская» терминология, применяются признанные в современной «философской культуре» способы обоснования и рассматривается традиционная «философская» проблематика, то при этом мы уже неявно опираемся на метафизические представления о существе философии как дисциплине,
принципиально рациональной. Но сама идея «рацио» есть лишь
редуцированная идея «логоса»: рациональность связывается
только с содержанием мышления (т.е. его элементами, понятиями, суждениями и т.д.), в то время как античная идея логоса
представляет целостное бытие мышления1, в единстве всех его
сторон, в том числе и таких аспектов существования, как форма
его выражения и истоки его происхождения.
Этим и решается проблема обоснования самих философских
утверждений. В самом деле, мы в данном случае не можем опереться ни на эмпирию – поскольку философия сверхэмпирична,
ни на рассуждения – поскольку они уже предполагают какое-то
внерациональное начало. Действительным обоснованием верности философской идеи выступает она сама – в своем бытии, т.е. в
форме конкретного произведения, в котором она впервые обретает свое существование. В самом деле, предельность означает
фактически самоосновность, а значит – выход за рамки каких бы
то ни было оснований, очерчивающих сферу необходимости, в
область свободы2. Адекватным выражением того, что в данном
1
«Логос» в античности есть не только «мысль», но и «речь».
2
Только так можно разрешить парадоксы, связанные с «трилеммой
Мюнхгаузена»: какое-либо обоснование системы идей 1) или возводится к своим собственным принципам, но это будет порочным кругом; 2)
или обращается к другим принципам, но тогда эти принципы являются
внешними этой системе; 3) или оно не сводится к каким-то окончательным принципам и никогда не заканчивается, таким образом приводя к
бесконечному регрессу. В каждом из этих трех случаев система не в состоянии получить обоснование. Или, как у автора трилеммы
Х. Альберта, в процессе обоснования мы вынуждены выбирать между
«1) регрессом в бесконечность, вызванным необходимостью при поиске
оснований возвращаться все дальше назад, что, однако, практически не
12

случае действительно осуществился философский акт, и будет
тогда специфическая целостность созданного произведения как
продукта этого акта. Поэтому, когда мы сводим философию
только к понятиям и доказательствам, то берем только отдельные
аспекты этого специфически философского вида целостности,
бытия философской идеи в форме конкретного произведения. В
этом причина, например, того, что философские идеи достаточно
часто уязвимы и легко доступны критике. Ведь мы при этом судим зачастую с позиций некоторого ограниченного представления исходной целостности, выхватываем отдельные детали ее
бытия, и механически составляем из них часто совершенно новое,
и практически всегда – нежизнеспособное целое. Произведение
же гениального мыслителя всегда есть живое целое, в котором
все аспекты его формы увязаны друг с другом и составляют нерасторжимую целостность. Благодаря этому оно и способно порождать в том, кто с ним имеет дело, новые философские идеи,
ведь в нем удержан сам исток мысли, энергия ее рождения. Созданное произведение внутренне связано с тем актом, в результате
которого оно появилось на свет, а этот акт есть вполне определенный момент в жизни конкретной личности – автора данного
произведения. За свои «слова» в этом случае философ отвечает
свой «жизнью» – а именно, тем, насколько он сам состоялся в качестве свободного существа, т.е. личности.
Такой высшей цельностью обладали произведения первых
античных философов, отсюда и столь пристальное внимание к
ним со стороны, например, Хайдеггера. При этом речь не идет о
какой-то изначальной истине, скрытой, например, как считал сам
осуществимо и потому нельзя достичь надежного основания; 2) логическим кругом в дедукции, возникающим в силу того, что в процессе
обоснования возвращаются к высказываниям, которые до этого встречались уже как нуждающиеся в обосновании, и потому в любом случае
не ведет ни к какому достоверному основанию; 3) прерывом процесса
обоснования в определенной точке, который хотя и кажется в принципе
осуществимым, но повлек бы за собой произвольную отмену принципа
достаточного обоснования» [9, c. 41].
13

Хайдеггер, в наследии досократиков; наличие в истории философии множества самых различных учений говорит лишь о том, о
чем поведал уже Платон в своем седьмом письме – что предмет
философии не выразить словами. Это множество учений указывает не на некую единящую их основу (ибо и она была бы просто
одним из учений в этом же ряду); их трения, столкновения указывают как раз на их принципиальную незавершенность: только в
качестве момента в жизни философствующей личности они обретают изначальную целостность и полноту. В этом смысле все философские учения представляют определенную культуру философствования и его жизненные истоки, а не систему представлений о мире. Сами представления – которые в философском учении тоже есть – имеют смысл лишь как способы самостроительства определенного типа личности, в качестве образца и парадигмы для которого выступает автор данного учения. Именно в
его жизни эти представления обретают завершенность. Например, в случае Гераклита, как пишет Ахутин, «самим строением
своих афоризмов – тем, как сложены его логосы, – Гераклит подсказывает, что такое тот «логос», которым все сложено в одно»
[10, c. 424]. Но эта цельность афоризма являет перед нами один
из аспектов цельности самого Гераклита как философствующей
личности. Поэтому и произведения его не просто обладают цельностью, но и эта цельность имеет свойство неповторимости. Вырывание идеи из контекста ее существования в форме вполне определенного произведения нивелирует ее изначальный смысл и
представляет его в схематичном, абстрактном и урезанном виде.
Следует подчеркнуть, что выявление необходимых условий осуществления акта действительного познания оказывается недостаточным, чтобы говорить о действительном акте познания, поэтому логического круга мышления и бытия здесь не возникает.
Собственно, и у Парменида речь шла не о взаимоопределимости
мышления и бытия («Одно и то же – мыслить (ноэйн, имеющее
также значение "внимать") и быть»), но как раз о том, что для
действительного осуществления акта мышления никакого мышления не будет достаточно, что мысль порождается только бытием (cр.: Мамардашвили: «никакой мысли не будет достаточно,
14

чтобы породить мысль»). Дело в том, что условия осуществления акта мышления самим мышлением не порождаются: «усло-
вия истинности не содержат методологических критериев (которые конкретны по отношению к определенной сфере исследований), позволяющих определять, что истинно» [11, с. 241]. Вопрос
об истинности как установлении соответствия содержания
мышления условиям его осуществления в качестве действительного акта мышления тогда трансформируется в вопрос о методе
установления этого соответствия, т.е. определения совокупности конкретных актов мышления, конечным этапом которых и
выступает установленное соответствие.
Отсюда значимость конкретного примера в философии. Последний не просто выступает в роли иллюстрации некой идеи –
сама идея обретает в нем неповторимое выражение. Отождествление «идеи» в ее первичном платоновском смысле как истока и
мышления, и бытия с новоевропейской «категорией» учитывает
только идеальный аспект идеи – так что последняя превращается
просто в некий «высший род». Отвлечение идеи от действительности привело в конце концов в дискредитации ее самой, что у
Г. Райла получило выражение в виде утверждения о том, что «категорий не существует, существуют только категориальные различия» [12, с. 77]. Надо сказать, что у самого Аристотеля какаято kathgorja отсылает к своему происхождению из конкретного
явления или вещи: например, ²lh («материя») – это «тот "лес", что
поставляет «лес» как строительный материал; отсюда ²lh становится материей для любого рода построек и "производства" вообще» [13, с. 155]. И у И. Канта мы также видим, что абстрактная
идея треугольника предполагает наличие в нашем сознании образа вполне определенного треугольника. Хотя у того же Канта
мы видим несколько ироничное отношение к использованию
примеров в философии как способу аргументации, поскольку те
«необходимы только для популярности» [14, с. 15]. Но этим Кант
лишь предостерегал от слишком поспешного изменения исходного понятия или категории в свете новых фактов, т.е. неконтролируемого введения новых понятий – поскольку форма понятия
достаточно гибкая, чтобы вместить в себя самый разнообразный
15

смысл, сохраняя при этом условие его интерсубъективности.
Собственно, последнее объясняет, почему и платоновский Сократ
при рассмотрении конкретных примеров проявления красоты
ищет не что есть красота кувшина, девушки или кобылицы, а что
есть красота как таковая. Цель Платона – не определение общего
понятия красоты найти (собственно, он его и не выводит, оставляя вопрос открытым по принципиальным соображениям), а найти формы, в которых мы способны порождать мысль о красоте в
тех или иных ее проявлениях. В качестве этой порождающей
формы и выступает у него само произведение-диалог о красоте.
Идея красоты присутствует (хотя и имплицитно) в данном про-
изведении – но она не обладает завершенной формой выражения,
просто потому, что для этого требуется совершение собственноличного акта мышления читателем.
Интересно, что и у Э. Гуссерля, принимающего принцип феноменологической редукции всех форм конкретного и субъективного к трансцендентальной субъективности, примеры играют
очень большую роль. Это, например, анализ гравюры А. Дюрера
Всадник, смерть и Дьявол», радость в связи с пришествием вес-
«
ны, восприятие свистка паровоза, книги, лежащей на столе, куклы человека и многие другие. Произведение «Феноменология
внутреннего сознания времени» вообще практически целиком
посвящено анализу одного примера – восприятию музыкальной
мелодии. У самого Гуссерля можно найти и методологическое
обоснование использования примеров. Это, во-первых, метод
идеации, который используется феноменологом для выражения
«идеи того, что он имеет перед глазами в качестве показательного примера» [15, с. 170]. Во-вторых, это метод свободных вариаций в фантазии – когда мы мысленно продуцируем разные виды
ноэтического отношения к предмету в поисках его сущностной
идентичности, или ноэмы [16, p. 410, 411]. В-третьих, это указание на неустранимую гилетизацию идеального содержания, связанную с феноменом «сцепленности» идеального содержания и
его чувственно-материального воплощения в конкретных произведениях, рассматриваемое на примерах искусства [16, p. 319] и
геометрии [17, с. 219, 220]. Воплощение оказывается конститу-
16

тивной основой самой идеальности значения просто потому, что
оно требуется условием его интерсубъективности. В то же время
пример вводит в наши теории их изначальную опытную основу –
жизненные акты личности, – которая, вообще говоря, скрыто
присутствует в любых наших представлениях. Такого рода «примеры» не могут быть подведены под какую-то общую категорию
или схему просто потому, что сами являются истоком последних.
Как отмечает В. Серкова. «Гуссерль не прибегает к примеру как к
"
наглядному доказательству" или простому иллюстративному
средству, напротив, от использованного примера впоследствии
невозможно освободиться, он врастает в феноменологическое исследование не как его балласт, а как опыт в широком смысле слова, база познания, его гилетическая основа» [18, с. 270]. Таким
образом, пример в данном случае имеет значение образца, «парадейгмы» как одного из значений платоновской идеи [19, с. 184].
Пример конститутивен как выражение самого существа опыта: в
действительно случившемся опыте происходит не просто содержательная конкретизация какого-то общего представления, но
возникает такое новое содержание, которое требует трансформации исходного представления и перехода к новой категории. С
такого рода трансформацией мы сталкиваемся всегда там, где
учитывается бесконечная сложность фактически и исторически
определенной человеческой жизни. В юридической практике, например, данное обстоятельство выражается в понятии прецеден-
та. Прецедент есть такой реальный судебный случай, который не
определен существующими юридическими нормами и практикой,
но который, случившись, сам задает теперь норму для оценки
всех подобных случаев: «Таким образом, прецедент как применение общего закона к единичному случаю оказывает обратное воздействие на смысл самого закона» [20, с. 38, 39].
Более того, хорошая теория и должна нас наталкивать на такие противоречащие ей самой примеры. «Зазор» между теорией и
действительностью неустраним, и потому смысл ее существования – вовсе не в том, чтобы дать описание, адекватное действительности, поскольку данная цель недостижима в принципе. Теория – лишь момент в жизни познающей личности, и она выступа-
17

ет для последней средством осуществления каких-то прагматических целей – практически-жизненного или духовного порядка3.
Чем более теория формализована, тем более вероятно, что в ней
ее собственные ограничения будут эксплицированы: «в точных
науках любая сильная формализация сама дает пример, для которого она не может работать» [21, с. 1]. Этой цели и служит экспликация ее внутренней противоречивости. По теореме Геделя о
неполноте достаточно богатая теория (в качестве которой может
выступить уже арифметика) с необходимостью противоречива.
Но эта внутренняя противоречивость – лишь следствие внешней
противоречивости между теорией и действительностью, поскольку в самой теории ее отношение к действительности имплицитно
тоже присутствует. Граничные условия теории, однако, в саму
теорию в эксплицитном виде не входят, для их выявления требуется выход за ее рамки. В самой теории отсутствуют условия ее
преодоления, поскольку теория представляет систему каких-то
необходимых закономерных связей, и из них их преодоление никак вытекать не может. Последнее выводит нас к необходимости
учитывать роль личности в процессах порождения нового истинного содержания.
1.2. Экспликация взаимосвязи философского прояснения
существа математики с прояснением существа философии:
математика как символически-структурное выражение
личностного бытия
Порождающей способностью нового обладает только произведение, являющееся продуктом свободного действия – как акта
преодоления наличной системы зависимостей, которая может
быть лишь относительно эксплицирована и формализована в
рамках любой мыслимой теории. «Порождают не воздействия
3
Само познавательное устремление может являться в этом смысле реа-
лизацией духовной потребности: как говорит Аристотель в начале «Метафизики», «люди от природы (т.е. по своему человеческому существу.
– С. К.) стремятся к знанию».
18

(закрепленные отражениями, нашими психофизическими силами
и качествами), а машины. "Тело" (или "телоформа") должно вырасти, индивидуально-психический механизм должен проработаться сознанием (сознанием в смысле "сферы сознания"), приставить к себе насадки и амплифицироваться его инскрипциями –
и тогда что-то породится. Породится в том смысле, что "человеческий объект" ("причина") – "третья вещь", первичная символическая жизнь сознания, которая никогда не предстанет сама, –
пришлет своего заместителя, понимательную материю своего отсутствующего присутствия: сон, метафору, желание, аналоговую
модель, телесное видение, фантасматическое предметное значение» [22, с. 104]. Другими словами, созданное в результате акта
трансцендирования как преодоления психических зависимостей
произведение есть лишь символическое выражение сознания:
«Культурные предметы или объекты суть отростки предметных
структур сознания» [22, с. 198]. Сознание же не субстанционально, его реификация, как было показано Г. Райлом, является категориальной ошибкой [23, с. 26]. И хотя продукты его действия
могут быть выражены в культурных предметах, в последних дан
лишь способ его воспроизводства: «их существование открывает
русло, орбиту, форму движения для производства и воспроизводства сознания данного типа, поскольку в них закодированы свойства способа его производства» [22, с. 105]. Само же сознание
есть необходимый аспект свободного состояния личности, которое возникает как эффект действия структур сознания, получивших символическое выражение в произведении: «Этот эффект и
есть человеческое познание как состояние, сами же они живут
космической жизнью, жизнью в сфере (с которой единственно
реальные психические силы субъектов находятся в сложном
структурном единстве); т.е. они порождают этот эффект на стороне субъекта» [22, с. 27]. Теория есть продукт контакта человеческой личности с действительностью, и ее открытость в сторону
личности выражается в ее внутренней противоречивости, как
указание на ее несамодостаточность, на то, что она есть лишь
момент в составе более глобального целого – личности, которая
19

произвела эту теорию в процессе познания и выразила ее в форме
конкретного произведения культуры.
Возможность конкретного произведения или примера изменить исходную систему представлений определяется наличием в
опыте порождающего начала. Изначально делу воздействия на
человека с целью производства в нем духовных состояний и была посвящена поэзия. Как пишет М. Хайдеггер, «передача экзистенциальных возможностей расположенности, т.е. размыкание
экзистенции, может стать собственной целью "поэтической" речи» [24, s. 214]. Как поясняет это высказывание Ф. Херрманн,
поэт настраивается теми возможностями расположенности, ко-
«
торые поначалу задевают только его. Лишь когда он в своем поэтическом говорении наделяет их словом, он разделяет их с
Другими – с теми, кто его поэзию понимает» [25, s. 180]. Раскрывая эти экзистенциальные возможности, которые первоначально оказываются доступными только поэтическому отношению к миру, человек впервые обретает для себя мир: «Поэзия
есть не что иное, как элементарное прихождение к слову, т.е. обретение открытости экзистенцией как "бытием-в-мире". Для Других, которые ранее были слепы, вместе с выговоренным впервые
становится узреваемым мир» [26, s. 224]. В философии этот ее
«поэтологический» исток как энергия мысли тоже присутствует, являясь тем жизненным началом самого философствования, который прорывается сквозь окостеневшие его культурные формы. Как пишет Ахутин, «чудо бытия во всей непреложности своей а-логичной, апо-фатичной бытийности
может быть схвачено поэтически, и никак иначе. Без поэтической непреложности, необходимости тайны, теоретическая
озадаченность не достигает философской напряженности, остается частным делом знатока» [10, с. 494]. У античных философов это единство поэтического истока и формы философского
произведения было дано эксплицитным образом – как, например, в афоризмах Гераклита: «Изречения Гераклита – редчайшее свидетельство того, как поэтический склад (логос) внутренней речи – афористическое смыкание конца и начала, метафоричность, предикативность, паратактичность, фонетическое
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
