Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Социальная экзистенция старости архив мнений.pdf
Глава 1. Социогеронтологические исследования: эвристические ресурсы
В недалеком прошлом лишь немногие люди доживали до старости – именно те, кто обладал мощной конструктивной силой, организующей гетерогенный жизненный материал в наполненное смысловое
целое. Само слово «старость» стало означать некую цезуру (решающий момент), когда человек, приложив усилия, чего-либо добивался,
достигал, когда начинал осознавать собственную силу благодаря опыту преодоления преград, нажима, сопротивления, когда его окружали
почет и уважение сородичей. Человек начинает раздвигать неподатливые стены фактичности (Г. Гадамер). Неслучайно древние мифологии
изображают демиурга старцем, представляющим духовное лоно народа.
От него, по некоторым представлениям, каждый человек получал свою
«душу» и к нему она возвращалась после смерти.
В. В. Колесов, рассматривая историю древнерусских слов, отмечает, что слово «старый» означает: старший в роде, тот, который в случае
необходимости становится первым14. Цивилизация момент превратила
в продолжительный этап жизни, что привело к возникновению целого
«букета» физиологических расстройств, социальных ловушек. За словом «старость» закрепилось значение финала, конца жизни, сопровождающегося болезнями, немощностью. Любопытно, что каждый возраст,
как правило, обозначается определенным фазисным глаголом: детство –
начинать, средний возраст – продолжать, старость – кончать. Драматический потенциал глагольной категории «кончать» и символизм, встроенный в глагольный вид – «предел, финал, точка», утверждает негативное смысловое поле старости – образ заканчивающейся жизни. Старость во временном потоке начинает фиксировать движение к «человеку
у предела». Интонационный перелом от элегического восприятия старости к трагическому вносит образ смерти. Последний насыщает старость
признаками конечности, усиливает ощущение хрупкости человеческой
жизни, вно сит в ее описание тон грустный, печальный, «предсмертный».
Выделение различных возрастных этапов имеет социокультурную
историю. В тех или иных литературных документах, относящихся к различным историческим периодам, будь то устный эпос, фольклор, различные формульные выражения, заклинания или письменные традиции,
содержится скрытая кодификация возрастных этапов, то есть ориентация на определенные нормы, правила, установки, модели поведения,
характеризующие определенный возраст. Не все из принятой в современной возрастной стратификации эт апы появляются одновременно,
их набор в разные периоды истории не равнозначен и не идентичен,
отличается и расстановка ценностных акцентов. Происходит изменение
соотношения типов возрастных страт, как по вертикали (в историческом
развитии), так и по горизонтали (синхронные состояния). Возрастные
метаморфозы не исключают инвариантность двух этапов: молодость –
14
См.: Колесов В. В. Мир человека в слове Древней Руси. Л. : Изд-во Ленингр. ун-та,
1986. С. 89.
21
М. Э. Елютина. Социальная экзистенция старости: архив мнений
старость. Так, для описания модели мира славян в древнем периоде
Вяч. Вс. Иванов и В. Н. Топоров использовали, наряду с другими, такие
семантические оппозиции, как старший – младший15. Речь идет о древнейшей модели отношений, которая фиксировала и конкретный возраст,
и одновременное сосуществование на определенном этапе развития общества лишь двух поколений людей. Промежуточные уровни возрастных изменений воспринимались «как воспринимается подрост в лесу:
как хозяйственная заготовка, не имеющая пока практической ценности
для данного поколения совместно живущих людей»16. Постепенно слова, обозначающие определенные возрастные периоды, становятся знаками отношения человека к другим людям в обществе, противоположность старший – младший как крайний предел расхождений со временем дробится по степеням, каждая из которых заполняется определенными возрастными наименованиями. Понятия старший – младший
обозначают релятивные представления, которые не только обладают
переходными зонами, но и существенным образом зависят от «точки
отсчета», изменение которой влечет и изменение в положении на шкале,
границами которой являются указанные понятия.
Языческое представление о двоичном цикле человеческой жизни
сменяется многочленным дроблением возрастных периодов, фиксирующим смену физических потенций человека, обусловленных его возрастом, социальным рангом. Ф. Ариес (ему принадлежит одна из первых попыток концептуализации процесса исторического открытия человечеством различных этапов жизненного цикла), отмечая наличие
различных представлений о числе биологических возрастов и о градации жизненного цикла у разных народов, приходит к выводу о существовании общих основных четырех возрастных степенях: детство –
юность – зрелость – старость17. Такое сечение жизненного пути человека представлено, к примеру, индуистским институтом четырех ашран,
делящего весь период жизни человека высших каст на четыре стадии,
непосредственно связанные с возрастной регламентацией поведения.
При этом каждый период соотносится с определенными жизненными
целями или принципами, для каждого периода предлагаются предпочтительный круг чтения, установки деятельности и, наконец, особый
тип поведения. Переход от одного периода жизни к другому отмечался
специальными ритуалами перехода. Определенные правила поведения,
предписанные для каждой ашраны, должны были неукоснительно соблюдаться. По следняя, четвертая, стадия человеческой жизни старость
связана с аскетизмом, когда человек должен странствовать один, без товарищей, при полном молчании и в полном небрежении к своей плоти.
15
См.: Иванов Вяч. Вс., Топоров В. Н. Славянские языковые моделирующие семиоти-
ческие системы : древний период. М. : Наука, 1965. С. 6.
16
Колесов В. В. Указ. соч. С. 90.
17
См.: Ариес Ф. Возрасты жизни // Философия и методология истории. М. : Прогресс,
1977. С. 221.
22
Глава 1. Социогеронтологические исследования: эвристические ресурсы
Презрев тщету земных притязаний, он должен оставаться бесстрастным и равнодушным ко всему, что его окружает. Мыслями он должен устремляться к познанию природы мироздания и, отрешившись
от мирского, уничтожать свои пороки – лишь так он может достичь
освобождения от бытия, провозглашенного брахманизмом как высшее
достижение.
Т. А. Бернштам, анализируя периодизацию жизненного цикла в русском крестьянском обществе XIX – первой четверти XX в., подчеркивает наличие вариативности возрастных стадий и их терминологии:
«В русском крестьянском обществе этого времени преобладало представление о трех основных фазах жизненного цикла: начале, середине
и конце, им соответствовали три возрастные категории – дети, взрослые, старики. Однако в локальных традициях (нередко одних и тех же
областей) население называло разное число категорий, без выделения
на основные и переходные: от двух (дети и взрослые) до пяти (дети,
подростки, молодежь, взрослые, старики). В отдельных областях (главным образом в северорусских) в бытовой практике выделялось до девя-
ти стадий, учитывающих все значимые социовозрастные изменения»18.
Современный градуальный эталон возрастного континуума описывается в русском языке как упорядоченный ряд существительных типа
младенец – мальчик – юноша – мужчина – пожилой человек – старик – старец. Причем глагол «взрослеть» фиксирует изменение в левой
половине эталона вплоть до нормы «мужчина», а глагол «стареть» –
в правой.
Само представление о старости как финальном этапе не остается
неизменным. Речь идет о внутриструктурных возрастных изменениях,
об их различиях в культурных циклах, об уровнях их анализа (биологическом, психологическом, социальном). Меняются возрастной порог
старости, коннотационные оттенки значения старости. В 1962 г. симпозиум геронтологов (Ленинград) утвердил возрастные градации, принятые затем зарубежными учеными: 40–60 – средний возраст; 60–75 – по-
жилой возраст; 75–90 – старческий возраст; свыше 90 – долгожители19.
Совершенно ясно, что всякая среднестатистическая градация условна, исторически и индивидуально подвижна. Цивилизация обеспечила
среднюю ожидаемую продолжительность жизни, просто немыслимую
в доисторическое время. Средняя продолжительность жизни населения
в настоящее время достигла семидесяти лет и более, а несколькими
столетиями назад она составляла всего тридцать пять лет. А. Я. Гуревич в книге «Категории средневековой культуры» называет 35 лет
возрастом, которого достигало большинство населения средневековой
18
Бернштам Т. А. Молодежь в обрядовой жизни русской общины XIX – начала
XX в. : Половозрастной аспект традиционной культуры / АН СССР, Ин-т этнографии
им. Н. Н. Миклухо-Маклая. Л. : Наука. Ленингр. отд-ние, 1988. С. 24, 25.
19
См.: Колосов А. В., Альтшулер Е. А. Наука о долголетии. М. : Наука, 1974. С. 14.
23
М. Э. Елютина. Социальная экзистенция старости: архив мнений
Европы20. Автор указывает на укорененность в общественном сознании
Средневековья идеи старения и близящейся завершающей катастрофы
как на уровне макрокосма, так и на уровне микрокосма.
Популярной в средневековой историографии и философии была
концепция всемирно-исторических эпох, понимаемых как возрасты человечества. В трактате «О граде божьем» Августин выделил в мировой истории шесть эпох непрерывного регресса человечества: первые
пять – в соответствии с Ветхим Заветом, а современную, последнюю,
«стареющий век» – от рождения Христа до Страшного Суда21. Градуирование мировой истории осуществляется в соответствии с шестью
возрастами человека: младенчество, детство, отрочество, юность, зрелость, старость. Представления о параллельном старении мира и человека воспринимались средневековым сознанием как утрата, разложение,
порча. «Нравы предков» были для средневекового мышления наставлением, идеалом и нормой, а движение времени вперед – соответственно
нарушением идеала и нормы. Новое внушало недоверие, новаторство
воспринималось как святотатство и безнравственность.
История индивидуального развития, так же как и история человечества, в представлениях людей Средневековья распадается на несогласованные между собой этапы. За переходом из одного возраста в другой кроется опасность не столько порчи физического тела, сколько накопления негативного нравственного капитала. В «Исповеди» Августин
на примере собственной жизни доказывал, что по собственной воле человек неизбежно лишь усугубляет свои грехи и свои страдания, и только
обращение к божественной благодати и милосердию Всевышнего может
наставить на путь истины, осуществить врачевание души22. Психологически освоение старения средневековым сознанием сопровождается
противоречивым сочетанием надежды на спасение и страха перед гибелью. А. Я. Гуревич отмечает любопытный парадокс, суть которого
в том, что общество, одержимое мыслью о старении, дряхлости мира
и почитавшее библейских патриархов и седобородых пророков, было
обществом, которым правили преимущественно нестарые люди. Речь
идет не только о государях, вступивших на престол по праву рождения,
но и о церковных иерархах, которые достигали вершин власти молодыми и умирали, не дожив до старости: Абеляр и Фома Аквинский
стали профессорами неполных тридцати лет. Люди, персонифицирующие в глазах католиков средневековое христианство, – Фома Аквинский
и Франциск Ассизский – умерли первый сорока девяти, второй сорока
четырех лет. Сорокалетние уже считались пожилыми23. Данте вслед
20
См.: Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. М. : Искусство, 1984. С. 135.
21
Цит. по: История философии : в 3 т / под ред. Г. Ф. Александрова. М. : Политиздат,
1940. Т. 1. С. 394–395.
22
См.: Августин А. Исповедь : пер. с лат. М. Е. Сергиенко ; вступ. ст. А. А. Сколярова.
М. : Ренессанс ; СП ИВО-СиД, 1991. С. 53–373.
23
См.: Гуревич А. Я. Указ. соч. С. 135.
24
Глава 1. Социогеронтологические исследования: эвристические ресурсы
за античными и средневековыми авторитетами утверждал, что юность
длится до 25 лет, зрелость завершается на 45-м году жизни, после чего
начинается старость. Персонажи А. П. Чехова, Н. В. Гоголя, А. С. Пушкина считались старыми, едва достигнув сорокалетнего возраста.
Меняется и коннотационный оттенок значения старости. В течение долгого времени понятие «старый» соответствовало значениям:
«сильный», «значительный», «независимый». Понятие «молодой», напротив, передавало такие качества, как «слабый», «беззащитный», «зависимый». Не случайно в Киевской Руси в соответствии с бинарной
структурой общества, разделенного на два социа льных слоя, общественные верхи назывались людьми или мужами «лучшими», «большими»,
«передними», или «старейшими». Их окружали почетом и уважением.
Общественные низы или простонародье – люди «меньшие», «черные»,
«смерды», или «молодшие». К последним питали презрение24.
Благоговение перед старостью лежало в основе всего патриархального быта. Характерной чертой традиционалистского менталитета является ориентация на прошлое, на некие якобы изначально заданные
и неподлежащие изменению социокультурные архетипы. Старики выступали непререкаемым авторитетом в различных сферах жизни: в организации хозяйственной структуры общества, политике, морали. В эпоху
ребячества (Хосе Ортега-и-Гассет) произошла смена возрастных приоритетов, заключающихся в упразднении образа респектабельной старости, ориентации на взвешенность и меру принимаемых решений и поступков и усилении значимости юношеских ценностей, спортивных игр
и развлечений, преклонении перед культом силы, успеха. Ролан Барт
указывает и на завышенную оценку детского возраста, которому придается статус невыразимой, неизъяснимой сущности. Детство оказыва-
ется привилегированным возрастом гениальности25. Смена возрастных
ценностных ориентиров обусловливает затягивание молодости, мотивацию на то, чтобы задержаться в ней как можно дольше. Наступление
старости воспринимается как отчуждение от всякой кооперации, как
период, когда следует полагаться только на свои собственные силы.
Старость в большей степени ассоциируется с негативными признаками
тривиального обрамления: «беспомощный», «безынициативный», «бесцветный». Определенный набор оценочных признаков манифестируется
под общей семой «бесперспективность».
Старость в современных условиях превращается из априорной
данности в нечто активно творимое, доступное конструктивному вмешательству, старость артифицируется (увеличивается продолжительность жизни, трансплантируются искусственные органы, осуществляются пластические операции). Меняются и геронтологические социальные стереотипы, которые находят свое выражение в том, как в данном
24
См.: Пушкарев С. Г. Обзор русской истории. М. : Наука, 1991. С. 57.
25
См.: Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика : пер. с фр / сост., общ. ред.
и вступ. ст. Г. К. Косикова. М. : Прогресс, 1989. С. 52.
25
М. Э. Елютина. Социальная экзистенция старости: архив мнений
социокультурном контексте создается образ старости, его колорит. Повидимому, можно говорить о существовании маркеров, сигнализирующих о специфике данного возраста, определенном к нему отношении.
Внешность является важным практическим признаком при определении
возраста человека. Признаки, из которых слагаются внешний облик
и поведение, могут иметь для других людей осведомительное значение и выполнять регулятивную или прагматическую функцию. Особенности, образующие внешний облик и поведение, многообразны и все
они в конкретной коммуникации могут играть роль сигналов, выступать носителями значимой информации. От адекватности стереотипных
представлений о внешности пожилых людей в известной мере зависит
живучесть предрассудков, так как обыденные представления о внешности пожилых людей нередко связаны со стереотипичными суждениями
о психологических качествах, ожидаемом поведении. В качестве таковых укажем на тип поведения, традиционно приписываемый представителям этого возраста, на систему личных знаков (жесты, мимика, позы,
походка, манера одеваться). Маркерами выступают и определенные паремиологические единицы репрезентирующей культуры – пословицы,
загадки, поговорки. Интересным представляется и преломление геронтологических событий в фольклорных формах. Многие предрассудки
обнаруживают завидную устойчивость и сохраняются в качестве активных элементов жизни общества и поныне. Так, не случайно в фольклоре, в различных вариациях сказки, саги, преданиях, мифах, легендах всех народов существует представление о дурном глазе. Заговоры
против него сохранились в дошедших до нас из незапамятных времен
халдейских, индийских, персидских, египетских текстах. Среди разнообразных маркеров, позволяющих распознать обладателя дурного глаза,
у многих народов во все времена существовал образ старой безобразной
женщины. Так, в Восточной Пруссии заботились о том, чтобы от рождения до крещения не подпускать близко к ребенку старых женщин, способных околдовать его своим взглядом. В славянском фольклоре также
встречается утверждение о недобрых последствиях встречи со старой
женщиной. Нередко образ старой женщины используется в качестве
символа связи с потусторонними силами, обладания тайными, магическими знаниями (из литературных персонажей, к примеру, старая графиня Анна Федоровна в «Пиковой даме» А. С. Пушкина, старушка-маковница в «Лафертовской Маковнице» А. Погорельского). Образ пожилой
женщины может выступать и как символ порока, распущенности, перед которым бессильно время. В Елевсинских мистериях присутствует
роль Баубо (Вавво), прообразом которой является жительница Елевсина, развеселившая Деметру непристойной болтовней и неприличными
телодвижениями. Слово «баубо» еще и теперь имеет оскорбительное
значение в новогреческом языке; оно прилагается к старухам, весело
проведшим свою молодость26.
26
См.: Новосадский Н. И. Елевсинские мистерии. СПб. : [Б. и.], 1887. С. 245.
26
Глава 1. Социогеронтологические исследования: эвристические ресурсы
Еще один пример – рассмотрение старости в терминах отношений
власти/подчинения. Власть никогда не была уделом молодых. Власть совета старейшин над первобытным племенем, в античных государствах –
сенат, спартанская герусия – коллегия старцев, решавшая все государственные дела. В Римской республике главой семьи, имевшим неограниченную власть над ее членами, считался самый старший по возрасту мужчина. Средний возраст правящих слоев в большинстве случаев
превышал средний возраст подчиненных. Молодежь, как правило, играла пассивную роль в политическом процессе. Ее значение возрастало
только в периоды кризисов и смены власти. В мифах народов мира
феномен старости раскрывается в контексте двух тем: 1) старость как
обладание властью; 2) старость как ослабление власти. Разрабатывается
сюжет свержения старшего поколения в терминах теомахии – сражение
старых и новых богов. Так, в шумерской мифологии на основе известной поэмы о Мардуке говорится об «исконных» шумерских богах,
которые являются молодыми наследниками более древних сил, которых
первые и сокрушают. Они получают власть не только на основании
законной преемственности, но и по праву сильнейшего. В греческих
мифах наиболее частым сюжетом становится сюжет, когда непослушный сын (часто подталкиваемый собственной матерью) изгоняет отца.
Он мстит отцу, а иногда и кастрирует его, отнимая власть, убивает его.
В мифах власть у греческих богов не передается и не созидается, она захватывается незаконным путем. Процесс насильственного низвержения
старшего поколения – черта мифического мира.
В русских народных сказках образ старости презентируется как
метафора чуда. Вообще дожить до глубокой старости – само по себе
чудо. Старость рассматривается как возможность достижения давно желаемого (курочка снесла золотое яичко, что-то удалось выгодно продать,
сбыть с рук), но чаще она связана с обретением детей.
Отметим некую асимметричность познавательного процесса: 1) гораздо более распространена традиция изучения текстов народного творчества как специфической формы легитимации определенных моделей
поведения, связанных с традициями, обычаями; 2) довольно редки исследования, посвященные влиянию канонов поведения, содержащихся
в текстах народного творчества, на индивидуальные стратегии27. Речь
идет о социализации через знакомство с текстами. К примеру, процесс
социализации при помощи сказочного творчества носит тотальный характер. Никто не минует знакомства со сказками Пушкина «О рыбаке
и рыбке», «Пиковая дама», «О мертвой царевне и семи богатырях»,
в которых представлены образы пожилых людей. Эти образы выступают
неотъемлемым элементом фонового понимания (концепция фонового
27
Барсукова С. Ю. Модели успеха женщин советского и постсоветского периодов:
идеологическое мифотворчество // Социс. 2001. № 2. С. 75–82.
27
М. Э. Елютина. Социальная экзистенция старости: архив мнений
понимания или фона заимствована социальными науками из терминологии гештальтпсихологии. Кратко: фоновое понимание – неинтенциональная предрасположенность восприятия, оценивания, действия,
детерминируемая социокультурным контекстом). С детства усвоенные
образы становятся когнитивным путеводителем жизни.
Наличие как отдельных преимуществ, так и недостатков на определенном возрастном этапе – неоспоримо эмпирический факт, возрастных
этапов с абсолютными преимуществами или недостатками не существует.
Артур Шопенгауэр в «Афоризмах житейской мудрости» в главе
о различии возрастов формулирует одну из ключевых идей своей эвдемонологии. Суть ее заключается в отрицании существования возрастной периферии, ибо каждый возраст входит в ядро жизни, имеет
свои прагматические ценности, своеобразную комбинаторику положительных и отрицательных моментов. На фоне перечисления негативных свойств старости (убывают жизненные силы, слабеет жизнерадостность, хмурая серьезность вытесняет юношеский задор и уверенность,
ускоряется течение жизни, падает восприимчивость к внешнему миру)
автор фокусирует внимание именно на позитивных моментах (в старости люди более умело оберегают себя от несчастий, способны наслаждаться настоящим, находя радость даже в мелочах, благодаря жизненному опыту человек научается смотреть просто на вещи и принимать
их за то, что они есть на самом деле, освобождается из-под власти разных «жупелов» и ложных представлений, экономно обращается со временем, познания становятся основательно продуманными и находятся
в строгой взаимосвязи, старый человек уравновешен, рассудителен, про-
ницателен, освобожден от треволнений юности)28. От себя добавим, что
в этом возрасте обретается духовная ясность, отсекаются иллюзорные
образования, формируется объемная точка зрения, старые люди готовы
к компромиссам, маневрированию, расправляются крылья мысли. Для
пожилых людей характерен рост рефлексии. Это означает возрастание
необходимости и в то же время возможности делать самого себя темой
размышлений. Для этого возраста характерна такая особенность мирочувствования, как особое благоговение перед бытием, отличное как
от обычного так называемого «жизнелюбия», так и от чисто позитивистского непреложного принятия «данного» как такового, в основе которого замкнутость горизонта лишь эмпирическим миром. Парадоксальным
образом принятие бытия как некоего незаслуженного дара открывается
человеку, пережившему страдания и боль, хорошо знакомому с тем, что
такое настоящее отчаяние. Г. К. Че стертон рассказывает замечательную
французскую сказку про одного отчаявшегося поэта, который решил
утопиться. Пока он спускался к реке, чтобы покончить с собой, он отдал свои глаза слепому, уши – глухому, ноги – хромому и так далее.
28
См.: Шопенгауэр А. Афоризмы житейской мудрости. М. : Сов. писатель, 1990.
С. 203–230.
28
Глава 1. Социогеронтологические исследования: эвристические ресурсы
Кажется, что наступит его неминуемый конец, однако вместо того чтобы броситься в воду, глухой, слепой и безногий поэт присаживается
на берегу и, поняв, что жив, радуется жизни29. Только глубоко вникнув в смысл сущего, может быть только в глубокой старости, человек
начинает понимать, сколь правдива эта история.
Э. Дюркгейм аргументирует эту мысль следующим образом: «Действительно, хотя ребенок по природе своей эгоистичен и мысли его
совершенно не заняты заботами о будущей жизни и хотя дряхлый старик в этом, а также и во многих других отношениях очень часто ничем
не отличается от ребенка, тем не менее, оба они больше, чем взрос-
лый человек, дорожат своим “существованием”. . . . Случаи самоубий-
ства чрезвычайно редки в течение первых 15 лет жизни и уменьшение
числа самоубийств наблюдается также в глубокой старости»30.
Амальгама желательных и нежелательных признаков старости
представлена уже на уровне ее словесных адекватов, имеющих различный оценочный модус и ассоциативный план. С одной стороны, понятие
«старость» описывается как немощная, тяжелая, дряхлая, мумифицированная, как состояние изношенности: «Старость – увечье; старость –
неволя», «От старости могила лечит». Русский фольклорный образ «старость – не радость» фиксирует состояние негативное – отсутствие признаков радости. Старость ассоциируется с замкнутым, неподвижным,
косным миром прошлого, в противовес динамичному, романтическому
по своей природе миром будущего, с консервацией образа жизни, с его
тенденцией к безудержному эгоизму: «Старость учить, что мертвого лечить». С этой точки зрения показательны римские обряды изгнания или
уничтожения прожитого времени. С ними связан, например, праздник
Анны Перенны. До сих пор в древних городах Италии сохранился обряд
сожжения чучела старухи Анны, которое символизирует изжитой год,
а вместе с ним и все косное, чему придается отрицательный и хулитель-
ный смысл31. Старость, как правило, связывается с ретроспективным
смысловым пространством жизни, ибо она впитала в себя все то, что
уже было видено, сделано, пережито. Старость предстает как след этого
«уже», знак сжатия жизни до образа воспоминания. С другой стороны,
старость обозначается как опытная, рассудительная, степенная, многомудрая. В русском языке употребляются такие выражения, которые
соотносятся с определенным стереотипом, во спринимаемым в данной
культуре как семиотически значимый эталон, или образец со знаком
«плюс»: стреляный (старый) воробей, травленый (старый) волк, для
характеристики человека, умудренного опытом, бывалого, внушающего
29
См.: Честертон Г. К. Писатель в газете. М. : Прогресс, 1984. С. 320.
30
Дюркгейм Э. Самоубийство: социологический этюд / пер. с фр. с сокр. ; под ред.
В. А. Базарова. М. : Мысль, 1944. С. 189, 194.
31
См.: Культура Древнего Рима : в 2 т. / отв. ред. Е. С. Голубцова. М. : Наука, 1985.
Т. 2. С. 138.
29
М. Э. Елютина. Социальная экзистенция старости: архив мнений
уважение и достойного послушания. В качестве критерия оценки старости в данном случае выдвигается жизненный, практический опыт, который придает знанию, полученному путем простого обучения, этический
смысл, возвышает ее до степени действенной и благотворящей мудрости. Старость фактически предстает как депонированный на определенный момент времени запас знания, отличается богатством внутренней
вариации. Старость нередко уподобляется урожаю, представляется как
этап жизни, сопровождающийся сбором плодов (в качестве таковых
выступают: знания, умения, навыки, отношения). Ацтекская богиня маиса Чикомекоатль в виде юной девушки представляет зеленый стебель,
а старой женщины – урожай маиса32.
В понятии «старость» зафиксировано смысловое движение, традиционно направленное от «здоровья – активности – мобильности»
к «недомоганию – пассивности – консервации», от «незрелости, неопытности» к «зрелости, опыту», к духовной отчетливости и точности: «молодой на битву, а старый на думу».
В русском языке существует большая семантическая объемность
понятия старости: отсутствует дифференциация в применении данного понятия к одушевленным и неодушевленным предметам, что делает возможным употребление таких номинаций, как развалюха, старье,
не только применительно к вещам, но и к людям, физически ослабленным в связи с преклонным возрастом. Хотя, заметим, в этом случае
ставится словарная помета «пренебр.», что указывает на то, что данное слово стоит на границе или за пределами языковой нормы, нормативного употребления. Отметим также наличие принудительности для
словесного образа языковой категории рода. Персонифицируясь, имена женского рода становятся лицами женского пола. Вариации родокомфортного фактора в русском языке выражают тончайшие оттенки
смысла слова, превращаются в универсальный способ классификации
сущностей. Женская сущность олицетворения старости предстает как
смысловое движение в виде спонтанного потока образов в сознании человека, фиксирующего утрату привлекательности, легкости, очарования
и делающего акцент на нек расивой, нежелательной, ломотной старости,
хотя и заслуживающей уважения, благодарности. Уподобление полу,
безусловно, не чисто рационального характера, в нем конкретизируется
эмоциональное восприятие. Так, среди женских кинообразов последних лет, сконструированных на фоне деревенской жизни, преобладают:
душевные, славные ст арухи, которые покорно тянут воз бытия, как
в картине «Старухи» Геннадия Сидорова, кровожадно-демонические,
как в опусе Ильи Хржановского «4», а также старухи, прикосновенные
к тайнам врачевания и несущие древнее знание о мире и земле, как это
происходит в «Бумере» Петра Буслова.
32
См.: Кассирер Э. Сила метафоры // Теория метафоры : сб. / пер. с анг., фр., нем.,
исп., польск. яз. ; вступ. ст. и сост. Н. Д. Арутюновой ; общ. ред. Н. Д. Арутюновой
и М. А. Журинской. М. : Прогресс, 1990. С. 39.
30