Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Психология и праздник праздник в жизни человека
.pdf
Победа в Великой Отечественной — это событие, многие деся
тилетия питающее чувство национальной гордости всех народов
нашей страны*. Празднование Дня Победы сохраняет историчес
кую память и о страшной цене, которой она досталась, и память о
том, что это «мы» выдержали испытание, «мы» дошли до Берлина,
уничтожая врага, грозившего всему миру и всем истинным челове
ческим ценностям.
Другой военный летчик, в другой стране почувствовал смысл
последней мировой войны, когда она только начинала разгорать
ся, переворачивая жизнь в родной Франции. Летчика звали Анту
ан де СентЭкзюпери. Он оставил свое потрясающее свидетель
ство об этом мгновении обретения смысла.
Франция не так велика, как Россия. Пройти ее всю хорошо под
готовленным вражеским войскам не составляет особого труда. Но
страна сопротивляется нашествию, хотя обречена на поражение.
Летчиков дальней авиации, к которым принадлежал и писатель,
бросают на выполнение бессмысленных, на первый взгляд, зада
ний. Из одного такого полета Антуан де СентЭкзюпери приносит
осознание всего происходящего такой глубины и силы, которое
может даваться, возможно, только «у бездны на краю» (Пушкин).
Самое мощное, самое современное снаряжение не защищает от
разрыва снаряда. Человек, летящий в самолете, — это и воин, опас
ный для врага, и он же особенно уязвим, пока парит в воздухе. Кро
ме войны между войсками, оснащенными снарядами и техникой,
существует также битва между плотью, которая в любой миг может
быть лишена жизни, и духом, требующим подчинения ему. «О теле
нужно сказать несколько слов. Ведь в повседневной жизни чело
век слеп к очевидности. Чтобы она стала зримой, необходимы вот
такие исключительные обстоятельства. Необходим этот дождь вос
ходящих огней, необходимы эти надвигающиеся на тебя копья,
необходимо, наконец, чтобы ты предстал перед трибуналом для
Страшного суда. Вот тогда ты поймешь. Снаряжаясь в полет, я спра
шивал себя: «Какими они будут, последние мгновения?» <…> Ис
пытание я представлял себе как испытание для моей плоти. Я счи
тал, что риску подвергается прежде всего моя плоть. Точка зрения,
на которую я по необходимости становился, была точкой зрения
моего тела. Мы так много занимаемся своим телом! Так старатель
но одеваем его, моем, холим, бреем, поим и кормим. Мы отожде
ствляем себя с этим домашним животным. <…> О нем мы говорим:
«Это я». И вдруг вся эта иллюзия рушится» [35].
В этом полете Антуан де СентЭкзюпери обрел понимание сущ
ности того, что происходит с его страной и с миром. Уныние по
ражения, испытанное им от зрелища бессмысленных, на первый
взгляд, потоков беженцев, от умирающих деревень, вытаптывае
121
мых полей созревшей пшеницы, от разрушения всех основ жизни,
сменяется осознанием силы жертвы, превосходящей силу самого
мощного оружия. «Мы видели пылающую Францию. Мы видели
сверкающее море. Мы состарились на большой высоте. Мы скло
нялись над далекой землей, словно над музейной витриной. Мы
играли на солнце с пылинками вражеских истребителей. Потом мы
опять снизились. Мы бросились в костер. Мы жертвовали всем. И
там мы узнали о самих себе больше, чем узнали бы за десять лет
размышлений» [35, с. 228]. Это знание о том, что смерти боится
только тело, а дух бессмертен, что сущность человека — любовь.
«Но тут речь идет о настоящей любви: о сети связей, которые дела
ют тебя человеком». Это и предчувствие настоящих причин вра
жеского вторжения: «Мы все, во Франции, чуть не погибли от ра
зума, лишенного сущности». Победивший дух — начало победы в
этой войне.
Антуан де СентЭкзюпери не вернулся из полета 31 июля 1944
года. События его книги «Военный летчик» относятся ко времени,
когда в нашей стране еще не помышляли о вторжении, о бомбеж
ках, мобилизации и похоронках. Но в конце той войны ожидание
будущей победы объединяло всех людей — и во Франции, и в Рос
сии, и в Англии, и в Чехословакии… Мир был способен пережить и
прочувствовать этот миг будущей радости победы.
Поэтому День Победы*— праздник не только для России.
Удивительным совпадением оказалось и то, что для многих
прошло незаметно. В 1945 году 9 мая приходилось на середину
Светлой седмицы, так как Пасха была в воскресенье 6 мая. То есть
День Победы в тот год совпал с Пасхальной неделей.
*
В странах Западной Европы День Победы отмечают 8 мая. Об отношении к это
му дню в США можно составить впечатление по рассказу одного американского
студента, впервые оказавшегося на праздновании Дня Победы в России: «Вообще
по поводу Второй мировой войны у нас есть несколько особых дат. Первая — это
День Победы в Европе, его в США называют V Day, и отмечается он 8 Мая. Вто
рая — День высадки в Нормандии — D Day — 6 июня. И третья — День ПёрлХар
бора — 7 декабря. Но, так или иначе, отмечаются они исключительно на нацио
нальном уровне. Причем только на больших годовщинах и теми людьми, которые
принимали участие в этих боевых действиях. <…> Наш самый близкий эквива
лент — Мемориальный день — празднуется каждый последний понедельник мая.
Но его назначение — помнить о наших погибших. Значит, этот день в принци
пе — не только для ветеранов Второй мировой войны, но для всех, кто отдал свою
жизнь, служа стране. В этот день самое главное празднование происходит в Ва
шингтоне. Президент подходит к могиле Неизвестного солдата на национальном
кладбище и выступает с патриотической речью. Целый день по всей Америке идут
ветеранские парады. А в три часа дня вся страна отмечает Национальную минуту
молчания. Люди, у кого есть погибшие родственники, обычно ходят в этот день
на кладбище, чтобы поухаживать за могилами, поставить флаги, и оплакивают
умерших родных».
122
«Праздников праздник, торжество из торжеств» —
так издревле называли на Руси Пасху.
В наше время трудно себе представить,
как звенели и сияли эти дни...
123
124
«Праздников праздник, торжество из торжеств» — так издревле
называли на Руси Пасху. В наше время трудно себе представить,
как звенели и сияли эти дни (Пасха — название всей недели). Труд
но, но можно. Источника два: первый — биографические мате
риалы, воспоминания и второй — собственная духовная интуи
ция. Основания для обращения к своей духовной интуиции про
стые и ясные — праздник реально происходит каждый год. Каждый
год собирается множество людей, как верующих, так и просто
любопытных, в храмы и ожидают события. Событие заключается
не в красоте убранства, не в прекрасном пении, а в том улавлива
емом духовной интуицией особом состоянии, особом ощущении,
которое охватывает всех в переживании чувства единения друг с
другом в радости повторяемого на разные мелодии возгласа: «Хри
стос воскрес!»…
Однако результаты наблюдений, сделанных нами в ходе про
ведения исследования, обнаружили, что для тех из наших совре
менников, которым мы предлагали ответить на вопросы нашей
анкеты, с Пасхой редко связаны какието сильные впечатления.
Мы встретили буквально лишь пару рассказов. Один из них при
надлежит женщине средних лет, которая впервые зашла в храм на
Пасху. Увиденное и услышанное потрясло ее, но чем именно, она
объяснить не смогла. Другое воспоминание принадлежит челове
ку пожилому. Онто рассказал о своих детских впечатлениях, в
которые входили все моменты подготовки к празднику. Запомнил
он ограничения в еде, одежде, играх и тот момент, когда ограни
чения сразу сменялись обилием всего. Постная еда менялась на
«скоромную», одевалась новая рубаха, можно было играть. Одна из
любимых пасхальных детских игр — это катание раскрашенных
яиц. Но современные дети, да и взрослые о такой игре не вспоми
нают.
Для того чтобы восстановить, чем же был этот «праздников праз
дник» для наших предков, и для того чтобы понять самим суть и
125
смысл этого праздника для конкретной личности, нам необходи
мо обратиться к воспоминаниям, относящимся к другому време
ни.
«Вот приблизилась заветная полночь! Я желал насладиться ею
во всем ее величии, внешнем и духовном, и поспешил в Кремль.
Вместе с бывшим владетельным князем Сербским Михаилом <…>
мы взошли на балкон малого дворца, чтобы оттуда окинуть взора
ми все Замоскворечье. Картина эта была достойна изумле
ния.<…>. Посреди этой таинственной тишины многоглагольной
ночи, внезапно с высоты Ивана Великого, будто из глубины неба,
раздался первый звук благовеста. <…> И вот при первом знаке,
данном из Кремля, мгновенно послышались тысячи послушных
ему колоколов, и медный рев их наполнил воздух, плавая над всей
столицей. Она была объята этим торжественным звоном. <…> Слы
шало ухо и не могло насытиться этой дивной гармонией будто иного
надоблачного мира; смотрело око и не могло наглядеться на зрели
ще священных огней, горевших в небе, а сердце человека не мог
ло вместить в себя всей духовной радости — примирения неба и
земли…» [28, с.3132]. Непривычная для нас возвышенность сти
ля воспоминаний века XIX, принадлежащих А.Н. Муравьеву, не
скрывает главного: в описании четко видны два ряда событий —
внешних (свет и звуки) и внутренних переживаний. В какойто
момент оба эти ряда сливаются в одно — это состояние созерца
ния духовной радости, наполнившей сердце рассказчика. Гул ко
локолов («медный рев»), яркость иллюминаций, предшествующее
длительное ожидание (дни Великого поста), сама возвышенная
над местностью точка наблюдения, расположенная в сердце Рос
сии — Московском Кремле — все это сконцентрировалось в че
ловеке, подготовленном к событию, и дало ему постижение глу
бинного символического смысла праздника — примирения Неба
и Земли, примирения всех со всеми*.
Прежде чем перейти к другим воспоминаниям, еще раз внима
тельно остановимся на только что приведенном. Напомним, что
об исключительной роли созерцания как предельно активного со
стояния сознания писал С.Л. Рубинштейн, не отказываясь от своих
выводов даже под давлением критики. Действительно, странно
было говорить о созерцании в эпоху бурных вторжений во внут
реннюю, душевную жизнь человека. К одним из таких вторжений,
сильнейшим по воздействию и по последствиям, относятся запре
ты на праздники: регламентация того, по каким поводам и собы
тиям надлежит испытывать состояние радости. Но народная праз
*
Слова из Пасхального канона: «Радостию друг друга обымем…»
126
дничная культура, по самой природе своей являясь жизнеспособ
ным образованием, способна приспосабливаться к внешним воз
действиям, воспроизводясь в главном и видоизменяясь в несуще
ственном. Условие и место ее сохранения — это каждая конкрет
ная личность* в ее сокровенной глубине праздничных впечатлений,
идущих еще от детских переживаний общей радости**. Как всякое
действительно живое образование, праздник может выдерживать
воздействия внешних обстоятельств. Например, если время празд
ника застает в пути, на море. Обратимся вновь к воспоминаниям
людей, впитавших культуру Праздников Праздника до революции.
«Хорошо и весело справляется праздник Пасхи на Руси, в сво
ей родной земле, среди близких сердцу родных и знакомых, в край
нем случае — соотечественников; но не всякому, быть может, при
ходилось проводить этот праздник вдали о родины, среди безбреж
ного океана, на плывущем судне. <…> Когда на судне нет
священника и принадлежностей богослужения, весь праздник ог
раничивается тем, что капитан судна и команда соберутся в уроч
ный час полночный на палубе, пропоют «Христос Воскресе» триж
ды, «Воскресение Христово видевше» да обычные молитвы, ка
кие знают: «Отче наш», «Богородице Дево», «Спаси, Господи, люди
Твоя» <…> Кажется, их никто не слышит: над ними безграничное
воздушное пространство, под ними и вокруг безбрежное море… Но
в томто и торжество, в томто и прелесть такого празднования, что
они изливают свою радость во всеуслышание всего мира. <…> Их
никто не слышал, но их слышало море и волны его, их слышал воз
дух и звезды небесные, их слышал весь необъятный мир Божий,
потому что пели они вслух всего мира…» [28, с.4344].
Это воспоминание Б.Смирнова, записанное в 1896 году, хорошо
позволяет увидеть, как именно переживание единства всего и со все
ми — с морем, небом, воздухом и со всеми людьми — в особых усло
виях плавания на судне становится как бы освобожденным от мно
жества событий, обычно сопровождающих праздник на суше. Но
видна и подготовленность участников праздника, когда каждый из
них, если перейти на привычный язык психологии, становится
субъектом праздничного действа. Все моряки знали смысл и суть
действа, знали слова и мелодии общих песнопений.
*
Есть замечательное наблюдение об этом, сделанное писателем Пришвиным в его
дневниках (запись от 27 сентября 1934 года): «Историю великорусского племени я
содержу лично в себе, как типичный и кровный его представитель, и самую глав
ную особенность его чувствую в своей собственной жизни, на своем пути, как и на
пути всего народа, это сжиматься до крайности в узких местах и валом валить по
широкой дороге» [26, с. 214].
*
Как сказал недавно четырехлетний Дима, ожидая домашнего праздника: «Это,
когда большой стол» (т.е. вместо обычного обеденного стола, собирающего членов
семьи, составляют большой стол и появляются гости).
127
Потрясающее душу пение канона Великой Субботы «Волною
морскою» многократно усиливается, если участники имеют пред
шествующий опыт переживаний этого дня. Особенность его во
внезапности смены всех жизненных ритмов, когда тишина* в кон
це длительного периода постных дней буквально взрывается все
ми оттенками и цветами ликующей радости. Краткая служба с
пением канона «Волною морскою» предшествует этому ликующе
му взрыву. Происходит момент мощной концентрации ожидания
этой смены ритмов.
Теперь вернемся к строкам воспоминаний Б. Смирнова (в кото
рых речь шла уже о другом плавании, когда на судне был священник
и могла совершаться служба). «Началось пение канона: «Волною
морскою скрывшего древле гонителя мучителя, под землею скры
ша… Тебе, на водах повесившего всю землю неодержимо, тварь ви
девши на лобнем висима, ужасом многим содрагашеся…» Какоето
особенное потрясающее действие на всех нас, плывущих по волнам
морским и окруженных безбрежным пространством вод, произво
дило пение этих трогательных песней канона!…» [28, с.4748]. В этот
раз на судне находилась партия ссыльнокаторжных «и добровольно
следующих за мужьями женщин». Удивительна для нас такая де
таль — певчими на службе были арестанты, «человек тридцать». Это
означает, насколько широко была распространена церковнопевчес
кая культура в народе, и что всю службу Пасхи большинство людей
знало почти наизусть. И вот кульминация пасхальной утрени — при
пении стихир Пасхе «начался трогательный обряд христосования.
<…> Какое умилительное и торжественное зрелище! В это время не
было различия между начальником и подчиненным, свободным и
несвободным, знатным и незнатным, лицом привилегированного
положения и лишенным всех прав состояния и отверженных от об
щества. В это время были только христиане — братья…» [28, с.50].
Воспоминания, в которых отразилось переживание праздника,
позволяют увидеть, что изменение внешних обстоятельств (поход
ные условия, отдаленность от Родины и даже свобода или заклю
чение) не отделяли людей от главной сути праздника — чувства еди
нения со всеми в пасхальной радости**.
Даже такое вторжение, как стихия, не разрушало переживание
этой радости. Сохранились пасхальные открытки с зарисовками
Пасхи 1908 года, когда московское наводнение многих заставило
забраться на крыши домов. Автор воспоминаний А. Константино
*
«Да молчит всякая плоть человеча и да стоит со страхом и трепетом, и ничтоже
земное в себе да помышляет…» (слова из службы Великой Субботы).
**
Существующее в русском языке выражение «пасхальная радость» отражает особое
переживание радости, опыт которого прежде был хорошо знаком русским людям.
128
вич описывает, как «темные воды разлива катили свои волны мимо
храма» (храма Христа Спасителя). И далее: «На крышах домов, на
другом берегу временами были видны фигуры людей, освещаемые
фейерверком, изза паводка не попавших в церковь… Святая ночь
как бы смягчила, утишила большое народное горе, и стихийное
бедствие воспринималось както иначе, в ином свете» [28, с.63].
Опыт нашей истории показал, что праздник увеличивает сопро
тивляемость людей к перенесению серьезных жизненных испыта
ний. Новая власть еще несколько лет не могла вырвать Пасху из
народной памяти. Свидетельство А.Д. Самарина (строки из его
письма) мы приведем по возможности полно: из них видно, что
сразу после революции праздник Пасхи на личностном уровне был
полностью сохранен.
«Бутырская тюрьма. Великий Четверг, 10 часов вечера, 1919 г.
Сегодня целый день прошел в хлопотах. Вчера вдруг решение на
чальства переменилось, и у нас в одиночном корпусе разрешена
Пасхальная служба в 12 часов ночи. Все очень обрадовались, и
всякий по своей части стал готовиться — пением, чтением, при
готовлением хоругвей, устройством стола для службы, икон и т.п.
<…> Во время службы начальник тюрьмы пришел и просил не
пременно после нашей службы еще идти на общие коридоры» [28,
с.70]. Хотя сам рассказчик и еще один священнослужитель во вре
мя подготовки к ночной службе узнали о своем освобождении, они
не покинули в этот момент тюрьмы. «Отец мой, — вспоминает дочь
Самарина, — так же как преосвященный Никандр, не ушел из
тюрьмы в Великую Субботу. Он не мог оставить свой импровизи
рованный хор в Пасхальную ночь. Общий подъем был велик. Пас
хальный крестный ход шел по всем коридорам Бутырской тюрь
мы. Это было исключительное торжество! Воскресение Христово
в условиях тюрьмы! Вероятно, больше это не могло повториться»
[28, с.71].
Но это повторялось еще в разных местах России — не как сис
тема, конечно, а (если воспользоваться метафорой) подобно тому,
как вспыхивают искры, и разгорается огонь в затаптываемом и
разбрасываемом в разные стороны костре. В так часто нами ци
тируемой книге Г.А. Пыльневой, в которой собраны свидетель
ства о праздновании Пасхи, приводятся воспоминания из архива
Н.С. Фиолетовой, где речь идет о праздновании Пасхи в 1923 году
в Таганской тюрьме: «Начальник тюрьмы праздновал великий
праздник вместе с заключенными. Двери во всех камерах приказа
ли открыть, для богослужения отвели большую общую камеру, в
которой владыка Афанасий служил литургию, а затем все вместе —
заключенные, начальник тюрьмы и надзиратели — разговлялись за
общей трапезой» [28, с. 72].
129
В книге Бориса Ширяева «Неугасимая лампада» есть потрясаю
щий рассказ о Пасхе в Соловецком лагере, относящийся, видимо, к
1924 или 1925 году (если судить по фразе: «Последний колокол, уце
левший после разорения монастыря в 1921 г., был снят в 1923 г.»).
«Еще бы я не вспомнил ее, эту единственную разрешенную на
Соловках заутреню в ветхой кладбищенской церкви. Владыка
Иларион добился от Эйхманса разрешения на службу для всех зак
люченных, а не только для церковников*. Уговорил начальника
лагеря дать на эту ночь древние хоругви, кресты и чаши из музея.
<…> Эта заутреня неповторима. Десятки епископов возглавляли
крестный ход. <…> Попасть в самую церковь удалось немногим.
Она не смогла вместить даже духовенство. Ведь его томилось тог
да в заключении свыше 500 человек. Все кладбище было покрыто
людьми, и часть молящихся стояла уже в соснах, почти вплотную
к подступившему бору. <…> Из широко распахнутых врат ветхой
церкви, сверкая многоцветными огнями, выступил небывалый
крестный ход. Семнадцать епископов в облачениях, окруженных
светильниками и факелами, более 200 иереев и столько же мона
хов. <…> С победным ликующим пением о попранной, побежден
ной смерти шли те, кому она грозила ежечасно, ежеминутно.…
Пели все. Ликующий хор «сущих во гробех» славил и утверждал
свое грядущее неизбежное, непреодолимое силами зла Воскресе
ние» [49, с. 411416].
Хотя Ширяев** утверждает, что эта заутреня была единственной,
отслуженной на Соловецкой каторге, сохранились воспоминания
священника Павла Чехранова о праздновании Пасхи на Соловках
в 1926 году. Но как изменилась обстановка! Из необходимого (даже
для тюремщиков!) события праздник подпадает под строгий зап
рет: «Последовало распоряжение коменданта ротным командирам
не допускать и намеков на церковную службу и с 8 часов вечера не
впускать никого из других рот» [28, с.78]. И тогда праздник совер
шается на уровне конкретных людей — не испугавшихся запретов
и обладающих навыками, умениями, знаниями для того, чтобы осу
ществить праздничное действо.
«Весь барак спал. Я вышел. На линейке меня ожидал владыка
Нектарий. Вскоре к нам присоединился владыка Иларион, и мы
гуськом тихо направились к задней стороне бараков. За дорогой
стоял остов неоконченной пекарни с отверстиями для окон и две
*
«Церковниками» назывались осужденные священнослужители.
**
Борис Ширяев сам был узником Соловецкого лагеря. Его освобождение было де
лом исключительного стечения многих обстоятельств. Оказавшись за границей,
Ширяев смог рассказать миру о потрясающих душу страданиях заключенных и о
небывалых взлетах человеческого духа в таких страшных условиях.
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]