О Троице

Об этой благодати мы поговорим в другом месте, насколь­ко нас сподобит Он Сам.

тогда словно змей разговаривает с женою. Согласиться на этот соблазн означает вкусить от запретного дерева. Но если это согласие удовлетворяется наслаждением одной лишь мыслью, а члены [тела] удерживаются авторитетом высшего совета таким образом, чтоб они не оказались пре­данными греху в орудия неправды (Рим., VI, 13), то я счи­таю, что это можно рассматривать, как если бы одна жена съела запретный плод. Но если в согласии использовать дурным образом то, что воспринимается телесным ощуще­нием, какой бы то ни было грех определяется настолько, что если бы было возможным, он был бы осуществлен те­лом, тогда это следует понимать так, как если бы жена уже дала своему мужу запрещенный плод для того, чтобы они съели его вместе. Ибо и ум не способен определить, чтобы грех не только с наслаждением мыслился, но также и со­вершался в действительности, если только то устремление ума, в обладании которого высшая власть побуждать или сдерживать [телесные] члены, не уступает и не подчи­няется дурному действию.

ни мы пребываем во зле, от которого мы должны удалять­ся, чтобы достичь того вечного блага. Вот почему все, что бы мы ни совершали с благоразумием, усердием, воз­держанием и праведностью, относится к тому знанию или науке (scientiam siue disciplinam), с помощью каковой наше действие направляется во избежание зла и желания блага; и [также] все, что бы мы ни собрали в историческом познании (historica cognitione) посредством примеров, будь то для неприятия или же для подражания и посредством необходимых свидетельств, чего бы то ни было, [все это, говорю я] сообразуется с нашей пользой.

если бы мысль не возвратилась бы к памяти и не обнару­жила бы там того, что она ей препоручала, то она [вновь], словно неуч, была бы проведена к тому, к чему ее [уже] приводили, и обнаружила бы то, что уже обнаруживала, т. е. к тому, что есть в бестелесной истине, от чего бы в па­мяти вновь запечатлелся образ. Ибо не так пребывает бес­телесная и неизменчивая причина, например, квадратного тела [в самой себе], как пребывает в ней человеческая мысль, если все же последняя смогла достичь ее без про­странственного представления о месте. Или если бы вос­принималась ритмичность какого-либо художественного музыкального звука, проходящего временные промежутки, то она могла бы [также] мыслиться пребывающей вне вре­мени в некоторой сокровенной и величественной тишине столь же долго, сколь долго слышалось бы ее звучание. Все же то, что схватит оттуда взор ума, хотя бы [лишь] про­бегая, и, проглотив внутрь, поместит таким образом в па­мять, он сможет, вспомнив, некоторым образом перева­рить и, усвоив, передать знанию (disciplinam). И если [даже] то окажется стертым в совершенном забвении, [все же] под руководством наставления можно вновь до­стичь того, что было всецело утрачено, и обнаружить его таковым, каковым оно и было.

вестных, то, конечно же, не всякий или далеко не всякий смог бы ответить, будучи вопрошенным таким образом. Ибо не всякий был бы в прошлой жизни геометром, по­скольку таковые столь редки в роде человеческом, что с трудом можно обнаружить хотя бы одного. Однако нам скорее надлежит верить тому, что природа понимаю­щего ума (mentis intellectualis) создана таким образом, что­бы в соответствии с установлением Создателя он видел то, что подчиняется естественным порядком к умопостигае­мым предметам, посредством определенного бестелесного света своего рода (sui generis), подобно тому, каким обра­зом плотский глаз видит то, что окружает его в этом теле­сном свете, к каковому свету он был сотворен восприимчи­вым и подходящим. [Однако же] и не потому он безо [вся­кого] наставника может различить белое от черного, что он уже знал эти [цвета] прежде, чем был сотворен во плоти. Но почему же тогда лишь в отношении умопости­гаемых предметов может статься так, что всякий, будучи вопрошенным правильным образом, способен ответить на то, что относится к науке, в которой он не сведущ? И по­чему никто не может этого сделать по отношению к вещам чувственным, за исключением тех, что он видел в своем теле, или тех, каковым он поверил на основании слов или писаний других, которые знали о них? И не должны мы довольствоваться теми, кто сообщает, что Пифагор Са­мосский вспоминал нечто подобное из того, что пережил, когда он уже был здесь [якобы] в ином теле (а также други­ми, рассказывающими об иных, [якобы] переживших не­что такого рода в своих умах). Ибо то — ложные воспоми­нания, каковые мы обычно переживаем во сне, когда нам кажется, что мы вспоминаем, как будто мы свершали или делали то, что никогда не свершали и не делали. По­добного рода переживания происходят даже в умах бодр­ствующих, внушаемых злобными и лукавыми духами, ко­торые стремятся обмануть людей, утвердив или посеяв ложное представление о круговороте душ. Из этого можно заключить, что если бы они действительно вспоминали то, что они видели здесь прежде, будучи помещенными в дру­гие тела, то это случалось бы со многими или почти со все-