О Троице

12). Если же мы зададимся вопросом о том, что и какого рода есть то зеркало, то само собой нам на ум придет то, что через зеркало мы воспринимаем только образ. И это есть то, что мы пытались сделать затем, чтобы посредством того образа, которым мы являемся, мы хоть как-нибудь, «как бы зеркалом, как в загадке», могли видеть Того, Кем мы сотворены. Это обозначается также и тем, что го­ворит апостол: «Мы же все открытым лицом, как в зеркале, взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ от славы во славу, как от Господня Духа» (II Кор., III, 18). Он сказал о том, что мы, взирая (speculantes), видим как в зер­кале (per speculum uidentes), а не просматриваем как бы со смотровой башни (de specula prospicientes)

из обезображенного образа (a deformi forma) в образ пре­краснейший (in formam formosam), когда она в своем нече­стии оправдывается Своим Создателем. Ибо чем более в са­мом нечестии порок заслуживает осуждения, тем больше сама природа заслуживает похвалы. А потому он и добавил слова «от славы во славу», что означает: «от славы творе­ния во славу оправдания». Правда, слова «от славы во сла­ву» могут быть поняты и другим образом, например: «от славы веры (fi dei) во славу видения (speciei)»; «от славы, посредством каковой мы дети Божии, во славу, посред­ством каковой мы будем подобны Ему», «потому что уви­дим Его, как Он есть» (I Ин., III, 2). То же, что он заключил словами «как от Господня Духа», показывает, что благода­тью Божией нам дается столь желательное благо преобра­жения.

Впрочем, необходимо, чтобы определение самого родового имени охватывало все его виды. Значит, каким образом всякая лошадь есть животное, но не всякое животное — ло­шадь, таким же образом всякая загадка — аллегория, но не всякая аллегория — загадка. Так что же такое алле­гория, как не такой троп, в каковом одно понимается по­средством другого? Как раз этот вид тропа используется в следующих словах из Послания к Фессалоникийцам: «Итак, не будем спать, как и прочие, но будем бодрствовать и трезвиться. Ибо спящие спят ночью, и упивающиеся упи­ваются ночью. Мы же, будучи сынами дня, да трезвимся» (Фес., V, 6–8). Но эта аллегория не есть загадка. Ведь ее смысл не является очевидным лишь для совсем недалеких. Загадка же, если выражаться кратко, представляет собой неясную аллегорию (obscura allegoria), например: «Упияв- ки было три дочери»

обозначаться любое подобие, которое подходит для пони­мания Бога в той мере, в какой Он может быть понят, по­стольку все же нет ничего более подходящего, нежели то, что не зря называется Его образом. Так пусть никто не удивляется тому, что мы стремимся видеть любым обра­зом и даже тем, который предоставлен нам в этой жизни, т. е. «какбы зеркалом, каквзагадке». Ибо не прозвучало бы слово «загадка» в том, в чем была бы легкость видения. Но еще большей загадкой является то, что мы не видим того, чего мы не можем не видеть. Ибо кто же не видит сво­ей собственной мысли? И, однако, кто же видит свою соб­ственную мысль (я говорю не о плотском, но о внутреннем зрении)? [Итак], кто не видит ее, и кто ее видит? Ибо мысль есть некоторое видение души (является ли налич­ным для нее то, что видится также и телесными глазами или воспринимается другими чувствами, или же не являет­ся, но их подобия различаются мыслью; или же нет ничего из того, но лишь мыслится то, что не есть ни телесное, ни подобие телесного, как, например, добродетели или по­роки, или как, например, мыслится, наконец, сама мысль; или же — то, что передается посредством наук или свобод­ных искусств; или же мыслятся высшие причины и основа­ния всех вещей в их неизменной природе; или же мыслит­ся дурное, суетное и ложное, будь то при несогласии чув­ства или же заблуждающемся сочувствии).

им, хотя и в нем обнаруживается некоторое подобие Той Троицы, что было показано нами в тринадцатой книге. Но теперь мы говорим о всем человеческом знании в це­лом, каковое охватывает все известное нам, являющееся, разумеется, истинным, ибо иначе оно не было бы нам из­вестным. Ведь никто не знает ложного, если только не из­вестно, что оно ложно. Ибо если кто-либо это знает, то он знает истинное, поскольку истинно то, что оно ложно. Итак, мы рассуждаем теперь о том, что мы считаем извест­ным и о чем мы осведомлены, даже если мы не думаем об этом. Впрочем, если бы мы пожелали сказать об этом, то мы не смогли бы это сделать, не думая о нем. Ибо даже если не звучат слова, тот, кто думает, проговаривает в сво­ем сердце. Об этом-то и сказано в Книге Премудрости: «Не­право умствующие говорили сами в себе» (Прем., II, 1). Смысл слов «говорили сами в себе» объясняется тем, что о них говорится как об умствующих. Нечто подобное этому обнаруживается в Евангелии, когда говорится, что некоторые из книжников, услышав, что Господь сказал расслабленному: «Дерзай, чадо, прощаются тебе грехи твои», «сказали сами в себе: Он богохульствует». Ибо что же означает, что они «сказали сами в себе», как не то, что они помыслили? И далее: «Иисус же, видя помышления их, ска­зал: для чего вы мыслите худое в сердцах ваших?» (Мф., IX, 2–4). Это мы находим у Матфея. Лука же передает то же са­мое таким образом: «Книжники и фарисеи начали рассуж­дать, говоря: кто это, Который богохульствует? Кто может прощать грех, кроме одного Бога? Иисус, уразумев помыш­ления их, сказал им в ответ: что вы помышляете в сердцах ваших?» (Лк., V, 212–2) Итак, каким образом в Книге Пре­мудрости говорится «умствующие говорили в себе», та­ким же образом здесь сказано «начали рассуждать, говоря». Ибо и там, и здесь показывается, что они говорили в себе, в своем сердце, т. е. говорили в помышлении. Ведь они го­ворили в себе, и было им сказано: «Что вы помышляете?». Так же и Сам Господь говорит о том богатом человеке, у ко­торого был хороший урожай в поле: «И он рассуждал сам с собою» (Лк., XII, 16–17).

новании того, для внешнего выявления которого оно ис­пользуется. Ибо наше слово так становится в определен­ном смысле телесным голосом, используя каковой оно предстает ощущениям людей, как Слово Божие стало пло­тью, используя каковую Оно само предстало ощущениям людей. И так наше слово становится телесным голосом и не изменяется, превращаясь в него, как Слово Божие ста­ло плотью, но не изменяется (да не помыслим мы такого), превращаясь в плоть. Ибо и наше Слово стало телесным го­лосом, и То другое Слово стало плотью, пользуясь, но не ис­пользуясь тем, чем стало, настолько, чтобы измениться, превратившись в него. Вот почему тот, кто стремится до­стичь какого-нибудь подобия Слову Божиему, хотя бы оно и было во многим Ему неподобным, не должен принимать в расчет наше слово, звучащее в ушах, произносится ли оно телесным голосом или же мыслится в молчании. Ведь сло­ва всех звуковых языках могут мыслиться также и в тиши, когда, например, мы пробегаем мыслью по стихам, хотя телесные уста молчат. И не только ритмы слогов, но также и лады напевов (поскольку и то, и другое, являясь теле­сным, достигает телесного ощущения, которое называется слухом) посредством определенных бестелесных образов наличествуют для тех, кто их мыслит и, молча, таит в душе. Но мы должны оставить их для того, чтобы достигнуть того человеческого слова, посредством подобия какового (ка­ким бы оно ни было) мы могли бы хоть как-нибудь, как в загадке, увидеть Слово Божие. Но теперь посредством того подобия мы стремимся хоть как-нибудь увидеть не то слово, что было сказано тому или иному пророку (и о котором говорится: «И cлово Божие росло и умножа-