О Троице

заключение, в котором, заканчивая свое рассуждение, по­вторяет: «Итак, чтобы в конце концов завершить свою речь, [нам следует сказать, что], если мы желаем угаснуть безмятежно, преуспев в тех занятиях, или же если [нам предстоит] без промедления переселиться из этого в несо­мненно лучшее местопребывание, мы должны прилагать к тому все свои труды и старания». Здесь я удивляюсь тому, что человек столького дарования обещает людям, живу­щим философией, делающей их через созерцание истины блаженными, «приятный закат», «если наше суждение и мудрствование смертно и преходяще», как будто то, что мы не любили и, даже более того, нестерпимо ненави­дели, умрет или погибнет так, чтобы его закат был нам приятен. В действительности же данное соображение он позаимствовал не у философов, о которых отзывается с ве­ликой похвалой. Оно [скорее] отдает Новой Академией, от которой он воспринял учение о сомнении даже в оче­виднейшем. От философов же, которых он сам признает величайшими и славнейшими, он воспринял то, что души являются вечными. Поскольку этой жизни наступит пре­дел, постольку высказанное побуждение вполне подобаю­щим образом поднимает вечные души к тому, чтоб они могли обнаружиться «в своем движении, т. е. в разуме и в стремлении к исследованию», и чтоб они могли меньше «смешивать и связывать себя с пороками и заблуждениями людей», дабы их возвращение к Богу было более легким. Но того движения, состоящего в любви и исследовании ис­тины, не довольно для несчастных, т. е. для смертных, име­ющих лишь только этот разум без веры в Посредника. [Это и есть то], что я, насколько мог, старался показать в преды­дущих книгах этого труда, в особенности в четвертой и в тринадцатой.

ца; а также и то, что Отец и Сын не суть нечто как бы двой­ное (quasi aliquid duplum) по отношению к одному (simplum) Святому Духу, поскольку [в Троице] трое не есть нечто большее, нежели один из Них. Мы также обсудили, каким образом возможно понимать то, что говорит епи­скоп Иларий: «Вечность (aeternitas) — в Отце, вид (species) — в образе (in imagine), польза (usus) — в даре (in munere)». В седьмой разъясняется отложенный вопрос о том, каким образом Бог, родивший Сына, является не только Отцом Своей силы и премудрости, но и Сам есть сила и премудрость, и также Святой Дух [есть то же]; [при­чем] Они вместе все же не суть три силы и три премудро­сти, но одна сила и одна премудрость, как один Бог и одна сущность. Далее же спрашивалось, каким образом гово­рится об одной сущности и трех лицах (una essentia, tres personae) или (как говорят иные греки) — об одной сущно­сти и трех субстанциях (una essentia, tres substantiae); и было обнаружено, что по речевой необходимости (elocu- tionis necessitate) говорится так, чтобы называлось ка­кое-нибудь одно имя, когда спрашивается, что суть Трое, Которых мы воистину исповедуем как Трех, а именно: Отца, Сына и Святого Духа. В восьмой книге с помощью приведенного обоснования понимающим [людям] стано­вится ясным, что в сущности Истины не только Отец не больше Сына, но и Оба вместе Они не суть нечто боль­шее, нежели один Святой Дух; и что любые два в Этой Тро­ице не суть нечто большее, нежели один; и что все трое вместе не суть нечто большее, нежели каждый по отдель­ности. Затем я напомнил, что посредством истины, кото­рая созерцается пониманием, посредством высшего блага, которым существует всякое благо, посредством праведно­сти, ради которой любится праведная душа даже пока еще неправедной душой, и, [наконец], посредством любви, которая в Святом Писании названа Богом (I Ин., IV, 16) и через каковую для понимающих [людей] начинает быть различимой хоть какая-то троица любящего, любимого и любви; понимается, насколько возможно, не только бес­телесная природа, но даже и неизменная, которая есть Бог. В девятой наше рассуждение достигает образа Божиего,

который есть человек по своему уму, и в нем обнаружива­ется определенная троица, а именно ума, знания, которым он себя знает, и любви, которой он любит себя и свое зна­ние; показывается также, что эти трое суть равные между собой и имеют одну сущность. В десятой книге то же самое рассматривается с большим тщанием и точностью и сво­дится к тому, что мы обнаруживаем в уме более явную тро­ицу, состоящую в памяти, понимании и воле. Но поскольку выяснилось и то, что хотя ум никогда бы не мог быть таким образом, чтоб он не помнил, не понимал и не любил себя, [все же] он не всегда думает о самом себе, и когда он не ду­мает о себе, он не отличает себя одной и той же мыслью от телесного; постольку рассуждение о Троице, образом Каковой он является, было отложено затем, чтобы в самом видимом телесном обнаружилась троица, и чтобы в нем более надлежащим образом поупражнялось внимание чи­тателя. Итак, в одиннадцатой было выбрано ощущение зрения, в котором обнаруживалось бы то, что могло бы, разумеется, быть признанным и в других четырех телесных ощущениях; и, таким образом, троица внешнего человека сначала проявлялась в том, что воспринимается извне, а именно из видимого тела и формы, которая запечатлева­ется от него во взоре воспринимающего, а также в направ­ленности воли, соединяющей первые два. Однако выясни­лось, что эти трое между собою не равны и не имеют одну и ту же сущность. Затем в самой душе была обнаружена иная троица, как бы введенная внутрь (uelut introducta) из того, что было воспринято извне; [в ней] те же самые три [определения] оказались имеющими одну и ту же сущ­ность: образ тела, который пребывает в памяти, его вооб­ражение, [которое возникает тогда], когда к нему обраща­ется взор представляющего, и направленность воли, соеди­няющей первые два. Но было выяснено, что эта троица принадлежит внешнему человеку потому, что она была привнесена из телесного, которое ощущается извне. В две­надцатой книге мы сочли должным отличить мудрость от знания, а также искать сначала в том, что называется знанием собственно, некоторую троицу своего рода (как низшую), каковая, хотя и относится уже к внутренне-