О Троице

когда он не думает о самом себе, в то время, как он никог­да не может быть без себя самого (как будто он сам есть нечто одно, а его взор — нечто другое)? Ведь не зря же это говорится и о телесном глазе. Ибо сам глаз укоренен в теле в своем месте, а его взор устремляется к тому, что вне его, и простирается вплоть до звездных высей. И глаза также нет в его собственном взоре, поскольку он не видит самого себя, разве что в зеркале, о чем мы уже говорили. Но это то, чего, конечно же, не происходит, когда ум, думая о себе, делает себя предметом своего взора. Неужели тог­да, когда он взирает на себя в мысли, он одною своею ча­стью видит свою другую часть подобно тому, как мы взи­раем на одни наши члены, которые могут быть предметом нашего взора, посредством других наших членов, т. е. глаз? Но что же более абсурдное можно сказать или поду­мать? Ибо чем же ум увлекается, как не самим собой? И где же он полагается, как не пред самим собой, дабы быть предметом своего собственного взора? Следователь­но, его не будет там, где он был, когда он не был в своем собственном взоре, поскольку, будучи положенным в од­ном, он был перенесен из другого. Но если он перемещал­ся для того, чтобы быть во взоре, где же ему пребывать, чтобы взирать? Или же он как бы удваивается, так что [он одновременно] есть и там, и сям, т. е. там, где он может взирать, и там, где он может быть во взоре; так, чтобы в себе он мог быть зрящим, а пред собой — зримым? Если бы мы вопросили истину, то она бы не сообщила нам ни о чем таком, поскольку когда мы мыслим таким обра­зом, мы мыслим не что иное, как выдуманные образы тел; и в том, что ум не таков, уверены лишь немногие умы, ко­торые могут вопросить истину об этом. Следовательно, [нам] остается лишь [сказать], что его взор есть нечто, от­носящееся к его природе, и когда он думает о себе, он со­относится с ним посредством бестелесного обращения, а не посредством пространства. Когда же он о себе не ду­мает, то тогда он, и вправду, не есть предмет своего взора, и взгляд (obtutus) [ума] не воображается самим собой, хотя он знает самого себя, будучи для себя как бы воспо­минанием о себе. Подобным образом обстоит дело с чело-

веком, сведущим во многих науках: то, что он знает, хра­нится в его памяти, но во взоре его ума есть только то, о чем он думает; остальное же сокрыто в некотором тай­ном знании, которое называется памятью. И для того, что­бы определилась троица, мы полагали в памяти то, чем бы воображался взгляд представлящего (cogitantis obtutus); [затем мы брали] воображение (conformationem) [или про­сто] образ (imaginem), запечатлеваемый из памяти, [и на­конец] любовь или волю, соединяющую первые два. Итак, когда ум взирает на себя мыслью, он понимает и познает себя; он, таким образом, порождает свое собственное по­нимание и познание. Ибо бестелесное понимается, когда является предметом взора, а познается, когда понимается. Однако ум, когда он, думая о себе как о понятом, зрит себя, порождает то знание свое не так, как будто прежде он был неизвестен самому себе; [нет], он был известен са­мому себе так, каким образом известны те предметы, что содержатся в памяти, хотя бы о них и не думали (ведь мы считаем, что человек знает буквы даже тогда, когда ду­мает не о них, а о других предметах). И эти два — порож­дающий и порожденный — соединяются любовью как тре­тьей, которая есть не что иное, как воля, желающая на­слаждаться или наслаждающаяся чем-либо. Поэтому мы считали возможным внушить мысль о троице ума посред­ством этих трех имен: памяти, понимания, воли (memoria, intellegentia, uoluntate).