О Троице

му человеку, все же еще не должна ни называться, ни счи­таться образом Божиим. И это обсуждается в тринадцатой книге при посредстве христианской веры. В четырнадца­той говорится об истинной мудрости человека, которая да­ется ему Божией милостью в самом причастии человека Богу и которая отличена от знания. И наше рассуждение достигло того, что была выявлена троица в образе Божием, который есть человек по своему уму, каковой обновляется познанием Бога по образу Создавшего человека, [т. е.] по Его образу, и каковой таким образом постигает му­дрость, в которой — созерцание вечного.

различить ее только тем, что она не была чем-то веще­ственным, в отношении какового следует полагать, что ве­личина двух ли трех больше одного. Однако, когда наше рассмотрение дошло до любви, которая в святом Писании названа Богом (Ин., IV, 16), тогда начала понемногу прояв­ляться троица, а именно, троица любящего, любимого и любви. Но поскольку тот невыразимый свет отражал (reuerberabat) наш взгляд и некоторым образом изоблича­лось то, что немощь нашего ума не способна соизмериться с ним, постольку с целью восстановления сил труждающе­гося внимания мы отступали к прежде начатому и распре­деленному, а также как бы более привычному рассмотре­нию самого нашего ума, сообразно каковому человек со­творен по образу Божиему (Быт., I, 27). И затем, чтобы мы могли видеть невидимое Бога через рассматривание соз­данного (Рим., I, 20), мы задержались с девятой по четыр­надцатую книгу на творении, каковым являемся мы сами. И вот теперь, поупражняв понимание в низшем, насколько было необходимым, или, быть может, больше, чем было не­обходимым, мы желаем, но не можем подняться созерца­нием к высшей Троице, Которая есть Бог. Ибо так, как мы зрим очевидные троицы, будь то те, что производятся во­вне телесным, или когда мыслятся те же самые, будучи ощущаемыми извне; или когда те, что, возникая в душе и не относясь к телесному ощущению, как, например, ве­рования или добродетели, являющиеся знанием того, как следует жить, различаются разумом со всей ясностью и удерживаются в знании; или когда сам ум, посредством которого мы знаем все, о чем мы говорим, что мы знаем воистину, познается самим собой или мыслит о самом себе; или же когда ум созерцает что-либо вечное и неиз­менное, чем он сам не является; так вот, тем же образом, каким мы во всех этих [случаях] зрим очевидные троицы, поскольку они возникают или есть в нас, когда мы вспоми­наем, созерцаем или желаем нечто такое, зрим ли мы также и Ту Троицу Бога, поскольку и в этом случае мы, понимая, созерцаем как бы Произносящего [Слово] и Само Слово Его, т. е. Отца и Сына, а также исходящую любовь, общую Обоим, т. е. Святого Духа? Или же тогда, как мы скорее

зрим, нежели верим в те троицы, которые относятся к на­шим ощущениям или душе, мы скорее верим в то, что Бог — Троица, нежели зрим это? Но если это так, то тогда, разумеется, или мы совсем не видим невидимое Бога через рассматривание созданного, или же если мы что-то видим, мы не видим в нем Троицы; а [значит], есть то, что видится, и есть то, во что безо всякого видения над­лежит верить. Так, восьмая книга показала нам, что мы со­зерцаем неизменное благо, каковым не являемся; четыр­надцатая же напомнила нам о том, когда мы говорили о мудрости, каковую человек имеет от Бога. Но почему же тогда в ней нам не признать Троицы? Или та Премудрость, каковой считается Бог, не понимает и не любит себя? Кто же такое сказал бы? Или есть тот, кто не видит, что там, где нет знания, нет и мудрости? Или же нам надлежит по­лагать, что Премудрость, которая есть Бог, знает иное, но не знает себя или любит иное, но не любит себя? Но го­ворить или верить таким образом является глупым и нече­стивым. Так, значит, Троица, т. е. Премудрость, есть и зна­ние себя, и любовь к себе. Ибо так мы обнаруживаем трои­цу и в человеке, т. е. в уме, знании, которым он себя знает, и в любви, которой он себя любит.

Ибо если бы [мы сказали, что] в Ней один лишь Сын пони­мает за Себя, Отца и Святого Духа, то мы бы вернулись к той нелепости, согласно которой Отец является прему­дрым не Сам по Себе, а от Сына; и [согласно каковой выхо­дит], что не Премудрость родила Премудрость, но что Отец называется премудрым той Премудростью, которую родил. Ведь там, где нет понимания, нет и мудрости, а потому если Отец не понимает Самого Себя за Самого Себя, но Сын понимает за Отца, то, разумеется, Сын делает Отца премудрым. Однако, если для Бога быть есть то же, что быть премудрым, и если для Него сущность есть то же, что Премудрость, тогда не Сын — от Отца, что истинно, но, пожалуй, Отец от Сына имеет сущность, что совершенно нелепо и ложно. Но эту нелепость мы со всей определенно­стью обсудили, обличили и отбросили в седьмой книге. По­этому Бог Отец является премудрым Той Премудростью, посредством каковой Он Сам есть Своя Премудрость, и Сын является Премудростью Отца от Премудрости, кото­рая есть Отец, от Кого рожден Сын. Вот почему соответ­ственно Отец также и понимает тем пониманием, посред­ством какового Он есть Свое понимание, ибо не может быть мудрым тот, кто не понимает; Сын же есть понима­ние Отца, рожденный от понимания, которое есть Отец. И то же самое вполне уместно можно сказать и о памяти. Ибо каким образом может быть мудрым тот, кто ничего не помнит или не помнит себя? Значит, поскольку Отец есть премудрость, и Сын — Премудрость, постольку как Отец помнит Самого Себя, так и Сын помнит Самого Себя; и как Отец помнит Себя Самого и Сына не памятью Сына, но Своей памятью, так и Сын помнит Себя Самого и Отца не памятью Отца, но Своей памятью. И кто также скажет, что там, где нет любви, есть мудрость? От чего мы заключаем, что Отец есть таким же образом Своя любовь, каким образом Он есть Свое понимание и своя память. Следовательно, эти три, т. е. память, понимание и любовь или воля, в той высшей и неизменной сущности, которая есть Бог, суть не Отец, Сын и Святой Дух, но только Отец. Поскольку же и Сын есть также Премудрость, рожденная от Премудрости, постольку каким образом ни Отец, ни Сын