О Троице

тогда? Неужели нам следует сказать, что, хотя жить бла­женно означает не что иное, как жить в соответствии с до­бродетелью души, все же и тот, кто не желает последнего, желает жить блаженно? Однако это было бы слишком не­лепым, ибо таково, как если бы мы сказали: «И тот, кто не желает жить блаженно, желает жить блаженно». Кто стал бы слушать, кто стерпел бы такое противоречие? И все же именно к этому подталкивает нас необходимость, если истинно то, что все желают жить блаженно, но не все желают жить таким образом, каким только и возможно жить блаженно.

и благ в своих страданиях, перейдет от этой жизни к бла­женной, тогда действительно будет то, что сейчас никак невозможно, а именно: человек будет жить так, как жела­ет. Ибо в том благоденствии он не пожелает жить дурным образом, и не пожелает того, чего будет недоставать, и не будет недостатка в чем-либо, что бы он мог пожелать. Что бы он ни полюбил, будет наличным, и он не пожелает ничего, что не было бы наличным. Все, что там будет, будет благим, и вышний Бог будет высшим благом, и Он будет наличен для наслаждения любящих Его; и все будут увере­ны, что все, что ни есть наиблаженнейшего, пребудет тако­вым всегда. Но ныне философы, каждый по своему усмо­трению, сами себе придумали образы блаженной жизни так, чтобы они могли как бы своими собственными силами [сделать] то, что они не могли при общем положении смерт ных, а именно: жить так, как желают. Ибо они осоз­навали, что никто не может быть блаженным, если не име­ет того, чего желает, и страдает от того, чего не желает. Да и кто же не желал бы того, чтобы жизнь, какой бы она ни была и каковой наслаждаются, отчего она зовется бла­женной, находилась в его власти так, чтоб он имел ее не­прерывно? Однако для кого же это возможно? Но кто же желает страдать от тягот, которые он мог бы стерпеть со стойкостью и которые бы он желал и мог стерпеть, если бы страдал? Кто же пожелал бы жить в мучениях, хотя бы он и мог жить похвальным образом, держась пра­ведности в испытании ими? Те, кто их перенес, будь то по­стыдно или похвально, из желания ли иметь или же из страха потерять то, что любили, считали эти бедствия преходящими. Ибо многие со стойкостью выдержали [та­кое] преходящее зло для [достижения] пребывающего бла­га. И они, разумеется, блаженны в своей надежде даже тог­да, когда они находятся в преходящем зле, пройдя каковое они достигают непреходящего блага. Но тот, кто блажен в своей надежде, [все же] пока еще не блажен. Ибо он упо­вает достичь через страдание блаженства, какового еще не достиг. Тот же, кто страдает без какой-либо такой надежды, без какого-либо упования на вознаграждение, пусть прилагает сколь угодно терпения, ибо он не блажен

истинным образом, но [лишь] мужественно жалок. Ибо от­того он не перестает быть жалким; хотя он был бы более жалким, если бы сносил свои мучения без терпения. К тому же, даже если он не страдает от того, от чего бы он не желал страдать в своем теле, и тогда его не следует счи­тать блаженным, поскольку он не живет так, как желает. Ибо, не говоря уже о том неисчислимом зле, которое по­вреждает не тело, а душу, и которое мы желали бы избегать в нашей жизни, он, конечно же, желал бы, если бы мог та­ким образом сохранять свое тело здравым и невредимым и таким образом не испытывать из-за него страданий, что­бы удерживать его во [всей его] мощи или, [точнее], в не­тленности, [каковая возможна для тела]. Но поскольку он этого не достигает и пребывает в неопределенности [в от­ношении этого], он, разумеется, не живет так, как желает. Ибо хотя он, быть может, и готов со стойкостью встретить и с невозмутимостью вынести всякое бедствие, могущее с ним приключиться, однако же он предпочел бы, чтобы этого с ним не произошло, и делает для этого все, что мо­жет. И он готов к обоим видам зла таким образом, что на­сколько оно в нем есть, он желает один вид, а другой избе­гает; и если с ним приключается то, чего он избегает, то он выносит его благожелательно (uolens ferat), раз то, чего он желал, не смогло произойти. Следовательно, он выдержи­вает его, чтобы не быть раздавленным, но он не желал бы, чтоб на него давили. Но как же тогда [можно сказать, что] он живет, как желает? Не так ли это потому, что он стоек в своем желании перенести то, чего бы он желал не пере­носить? Значит, он желает только то, что может, поскольку он не может того, что желает. Вот это и есть все блаженство (уж не знаю, плакать или смеяться) смертных гордецов, ки­чащихся тем, что они живут, как желают, ибо они с желани­ем и терпением сносят то, чего они не желают, чтоб с ними произошло. Ибо это — то, говорят они, о чем мудро заме­тил Теренций

ношении блаженного, каковым желает быть каждый, не­правильны и неверны. Ибо, если [человек] блажен, он мо­жет быть всем, чем пожелает, ибо он не желает того, чего не может. Но такая жизнь не достижима в нашей смертно­сти, и ее не будет, если не будет бессмертия. А если послед­нее никак не может быть дано человеку, то и достижение блаженства есть нечто тщетное, ибо его не может быть вне бессмертия.

го, то насколько же менее блаженным является тот, кото­рого против его воли покидает ни честь, ни имение, ни ка­кой-либо иной предмет, но сама блаженная жизнь, ибо у него не будет [вообще] никакой жизни? И хотя поэтому [у него] не остается никакого чувства (sensus), посред­ством которого [его жизнь] определялась бы как жалкая (ибо блаженная жизнь отошла, поскольку отошла жизнь [вообще]), все же он жалок, пока он чувствует, потому что он знает, что угасает то, по причине чего он любит все остальное, и то, что он любит превыше всего остального. Следовательно, жизнь не может быть блаженной и [вместе с тем] покидать [человека] против его воли, потому что ни­кто не становится блаженным против своей воли. Поэтому насколько же более жалким делает человека жизнь, поки­дая его против его воли, когда она [уже] делала его жал­ким, если была дана ему против его воли! Но, даже если она покидает его по его же желанию, все равно как можно было бы назвать блаженной жизнь, которую желал бы утратить ее обладатель? [Значит], остается лишь то, чтобы сказали, что ни того, ни другого нет в душе блаженного [человека], [т. е. что] когда в смерти жизнь вообще поки­дает блаженного человека, то блаженная жизнь покидает его ни против его желания, ни согласно его желанию, ибо он со спокойным сердцем готов выдержать любой исход. Однако не является блаженной жизнью та, которая такова, что недостойна любви того, кого она делает блаженным. Ибо каким же образом возможно считать блаженной ту жизнь, которую не любит блаженный [человек]? Или ка­ким же образом любится то, что воспринимается безраз­лично ( [например, когда считают безразличным], будет ли оно процветать или погибнет)? Только таким, что доброде­тели, которые мы любим по причине одного блаженства, дерзнут убедить нас в том, что мы не любим блаженство. Ибо если бы они это сделали, то мы б, конечно же, переста­ли любить сами добродетели, поскольку бы мы не любили то, по единственной причине чего мы любили их. И, нако­нец, каким образом сможет быть истинным это столь хоро­шо известное, столь испытанное, столь ясное, столь досто­верное суждение о том, что все люди желают быть блажен-

ными, если те, кто уже блажен, сами ни желают, ни не же­лают быть блаженными? Если [все же] они желают [быть блаженными], как того требует истина, как к тому понуж­дает природа, в которую это было вложено высшим благом и неизменно блаженным Творцом, [так вот], если те, кто блажен, [все же] желают быть блаженными, они, ко­нечно же, не желают не быть блаженными. Если же они не желают не быть блаженными, то несомненно, что они не желают, чтобы их блаженство истощилось и прешло. И они не могут быть блаженными, если только они не живы, следовательно, они не желают, чтобы прешла их жизнь. Значит, бессмертными желают быть все, кто или [уже] блажен, или стремится быть блаженным. Но тот, у кого нет того, чего он желает, не живет блаженно. Зна­чит, жизнь никоим образом не сможет быть истинно бла­женной, если она не будет вечной.

благ и соответствует Божественному достоинству. Мы так­же должны показать, правда, не то, что не было никакого другого возможного способа у Бога, чьей власти равным образом подчинено все, а то, что как не было, так и не долж­но было быть другого более подходящего способа исцеле­ния нашей немощи. Ибо что же [еще] было столь необхо­димым для возведения нашей надежды и для освобожде­ния умов смертных, низвергнутых состоянием самой смертности, от отчаяния в бессмертии, как не показать нам, насколько Бог ценил нас и насколько Он любил нас? И какое же [еще] есть тому более очевидное и ясное дока­зательство, нежели то, что Сын Божий, неизменно благой, пребывающий в Себе Тем, Чем Он был, и воспринявший от нас и ради нас то, чем Он не был, не утратив Свою при­роду, и соизволив соучаствовать в нас, сначала принял на Себя наши грехи, [Сам] не совершив никакого греха, и с незаслуженной [нами] щедростью наделил Своими да­рами нас, уже уверовавших, насколько любит нас Бог, и уже вознадеявшихся на то, в чем отчаивались, [нас], не имеющих никаких благих заслуг, но, напротив, лишь имеющих прежние прегрешения?