Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Вертеп. Мистерия Рождества
.pdf
Вот они, елочные дары.
Золотое яблоко – золото – знак царя, ибо ро-
дился царь.
Затепленные елочные свечи – от воскурения
ладана, ибо родился Бог.
Но что в реестре елочных даров заменит
миро, означающее: «новорожденный человек и
потому смертен»? И вот на детский праздник ворвался холодный злой ветер.
Но замечательно написал Быков про цепочки внутренних рифм, пронизывающих весь текст.
«Цепи» здесь не только елочное украшение, но
еще и цепи-гирлянды внутренних рифм. …Бумажные цепи, – кто в детстве не клеил их для елки?
Шорох блестящей бумаги созвучен магическим
шорохам рифм. И знал поэт, что цепи – это еще
и религия.
«Отметим, – продолжает Быков, – отметим и
гениальный контрапункт “всего великолепия” –
и ветра из степи, налетающего предвестьем красной муки».
И вот – главное:
«Так что же противопоставляется холоду и
ужасу небытия:
Только яблоки и золотые шары…»
90
С вашего разрешения – предлагаю считать
Пастернака Бориса Леонидовича пятым волхвом.
Вместо золота-металла он принес к порогу вертепа золотой шар. Елочный. Стеклянный.
Хрупкий. И – вечный. Он лучшее, что есть на све-
221
те для ознаменования Рождества. Он украшение
всех елок на свете.
Но вернемся к Блоку.
«Вдруг Юра подумал, что Блок – это явление
Рождества во всех областях русской жизни, в северном городском быту и в новейшей литературе, под звездным небом современной улицы и вокруг зажженной ели…»
Так почему же Юрий Живаго подумал о нем
в рождественский вечер? Не потому ли, что явление Блока означало приход новой эры? От Блока могла пойти новая поэзия, и был поэт-рыцарь,
обреченный подвигу...
Может быть? Но допустимо ли другое?
«Рождественская звезда», обогретая сердечной нежностью Пастернака, противостоит холодным и даже неприятным стихам Блока о елке –
«Сусальный ангел».
Со вниманием прозектора он наблюдает распад тающего ангела: «Сначала тают крылья крошки,/ Головка падает назад, /Сломались сахарные
ножки/И в сладкой лужице лежат...»
Зрелый Пастернак отошел от Блока, хотя говорить о своем охлаждении не любил. Но все же –
порою кажется – он прикрыл рождественские
стихи Блока своей «Рождественской звездой», заслонил кумира своей юности своим поклонением волхвов...
Но их пути двух поэтов разошлись на христианстве. Фигурально говоря, у вертепа, где лежал
Тот, кого Блок назначил вожаком двенадцати раз-
бойников, Тот, кто вел их...
222
Блок.
Пастернак.
Самойлов.
Давид Самойлов по-своему отозвался на мысли Юрия Живаго о российском Рождестве. Скоро
доктор Живаго в полной мере оценит происходящее в России, хотя и не был в Петрограде в 1917
году.
Он подхватил тему от Пастернака, написал
свое русское Рождество с волхвами. «Рождество
Александра Блока»91:
В тумане старые дворы
Хирели,
Красногвардейские костры
Горели.
Он вновь увидел на мосту
И ангела, и высоту.
Он вновь услышал чистоту
Свирели.
<…>
Он не хотел ни слов, ни встреч,
Немела речь.
Не грела печь.
Студеный ветер продувал
Евангельские ясли.
Волхвы, забившись в закутки,
Сидели, кутаясь в платки, –
Пережидали хаос.
И взглядывали из-за штор,
Как полыхал ночной костер,
Как пламя колыхалось.
223
«Волхвы! Я понимаю вас,
Как трудно в этот грозный час
Хранить свои богатства,
Когда веселый бунтовщик
К вам в двери всовывает штык
Во имя власти и земли,
Республики и братства».
Ясли пусты, и волхвы напрасно пришли в Петроград. Кутаются в платки – цари! Цари обнищали. Но дары, которые они несли к яслям, оказавшимся пустыми, дары их были безмерны.
Дары искусства и наук
Сибирских руд, сердечных мук,
Ума и совести недуг —
Вы этим всем владели.
«Волхвы, – пишет Андрей Немзер, – оказываются недостойными своих богатств <…>. Прототипы “волхвов” мыслили себя законными и
единственными наследниками декабристов, а в
большевистском перевороте видели попрание
великой революционной традиции»92.
Андрей Немзер глубоко проанализировал
стихи Самойлова, проницательно угадав в самойловских волхвах намек на обывателей и буржуев.
Над ними издевался Блок и охранял дома тех же
буржуев от бандитов.
Что же касается «даров по Самойлову» – дары
можно понять и иначе. И жаль согласиться с Немзером, что самойловские волхвы недостойны
своих даров.
Да почему же?
224
Только потому лишь, что «веселый бунтов-
щик» конфисковал их имущество?
Но ведь дары остались. Хотя бы в галереях,
хотя бы в музеях, хотя бы в поэзии.
Но стихи Самойлова «Рождество Александра
Блока» обладают, хочется сказать, «духовным здоровьем», взвешенностью исторических оценок.
Шагал патруль. Вот так же шли
В ту ночь седые пастухи
За ангелом и за звездой,
Твердя чужое имя.
Да, странным было для него
То ледяное Рождество,
Когда солому ветер греб
Над яслями пустыми.
Что ж, седые пастухи здесь, подобно волхвам, шагают с патрульными повязками на рукаве
за Звездой. Ясли оказались пусты, но пастухи все
равно шагают, и шаг их уверен и крепок. И тот
ангел, который у евангелиста научил пастухов
отправиться в путь к вертепу, в семнадцатом году
предстал перед Блоком, оглашая питерскую ночь
иным призывом.
И ветер на мосту стенал.
И ангел в небе распевал:
«Да здравствует свобода!»
Революция, ограбившая волхвов, по Самойлову, все же заряжена свежим веселым ветром
перемен.
225
Хотя
Потом звезда затмилась…
Странствия волхвов по России – тема оказалась неисчерпаема. Мы встретим их у Александра
Галича в поэме «Размышления о бегунах на длинных дистанциях, или Поэма о Сталине». В «Размышлениях» волхвы окончательно обрусели; во
всяком случае, полностью разделили судьбу российской интеллигенции.
Все шло по плану, но немножко наспех,
Спускался вечер, спал младенец в яслях.
Статисты робко заняли места,
И Матерь Божья наблюдала немо,
Как в каменное небо Вифлеема
Всходила Благовещенья звезда.
Но тут в вертеп ворвались два подпаска,
И крикнули, что вышла неувязка,
Что праздник отменяется, увы!
Что римляне не понимают шуток,
И загремели на пятнадцать суток
Поддавшие на радостях волхвы
93
.
Отечественные волхвы, в отличие от римлян, как раз шутку понимают, ею бравируют,
отсюда и «облегченная» интонация; чем более
сгущались над головой советского интеллигента тучи, тем беспечней становилась его речь о
тучах. Когда на нашего интеллигента мчалось
стадо бешеных носорогов, он вооружался облегченной шпагой шутки. (Поддавшие на радостях волхвы, когда б не загремели на пятнад-
226
цать суток, могли бы разделить застолье и с Самойловым, и с Галичем.)
Пятнадцать суток – вообще-то не срок, разве
то, что «на радостях поддали».
Только шутки в сторону – ситуация меняется.
Привычная постановка рождественской пьески
(«Все шло по плану и немножко наспех») сменяется подлинной грозной трагедией. Меняется и
авторская тональность.
Уже светало. Розовело небо,
Но тут раздались гулко у вертепа
Намеренно тяжелые шаги,
И Матерь Божья замерла в тревоге,
Когда открылась дверь и на пороге
Кавказские явились сапоги.
И разом потерявшие значенье
Столетья, лихолетья и мгновенья
Сомкнулись в безначальное кольцо.
А он вошел и поклонился еле
И обратил поспешно к колыбели
Забрызганное оспою лицо.
«Значит, вот он – этот самый
Жалкий пасынок земной,
Что и кровью, и осанкой
Потягается со мной?!»
Комментарии для нашего читателя излишни,
и нет необходимости указывать, как внешне изменился Ирод, возродившийся в эпоху Галича94.
Но снова нельзя не поразиться умению оте-
чественной поэзии выстраивать грандиозные
исторические панорамы, временные панорамы
на темы именно Рождества. Тема оказалась без-
227
мерна и безразмерна, и можно, забегая вперед
или обращаясь к отечественной истории, предсказать, что стало с волхвами.
А три волхва томились в карантине,
Их в карантине быстро укротили,
Лупили и под вздох, и по челу.
И римский опер, жаждая награды,
Им говорил: «Сперва колитесь, гады!
А после разберемся – что к чему».
«Гады» стали колоться – лупили, очевидно, об-
стоятельно. Под пыткой
Припоминали даты, имена…
И полетели головы. И это
Была вполне весомая примета,
Что новые настали времена.
<…>
…Упекли пророка в республику Коми
А он и перекинься башкою в лебеду,
А следователь-жмурик получил в месткоме
Льготную путевку на месяц в Теберду…
Так волхвы достранствовались до неведомого
им прежде берега. Но был берег исторического
значения – за ним была колючая проволока, и на-
чинался архипелаг ГУЛАГ95.
Не в Кёльнском соборе упокоились их кости
на этот раз, но в братских ямах на территории
республики Коми.
Так что же, на теме волхвов поставлена точка?
Тем более что «…справочку с печатью о реаби-
литации выслали в Калинин пророковой вдове»…
228
Нет.
Настали новые времена, во многом они и
определили обновленный взгляд на трех волхвов. Речь снова идет о романе Алексея Цыварева
«Арундель 405». Никто не знает, каким образом
они появились в Вифлееме, три чужеземца. Они
обосновались, как пишет Цыварев, в трактире и
пятые сутки пьют без меры, требуют женщину и
не устают поносить страну, эту варварскую страну, населенную примитивными людьми.
А в углу того же трактира сидел старец, бормотавший нечто невнятное, как мы можем понять. Повторяя тексты пророков о том, что скоро
дева зачнет во чреве своем младенца. И только
когда раздался младенческий крик, преобразились, переоделись – «Словно все их прежние
злодеяния и бесчинства были лишь испытанием
маловерных».
И вот уже цари «…зажгли факелы и велели
всем, кто был рядом, достать из сундуков дары и
отправиться на поиски младенца».
Начало романа могло бы послужить сценарием к современному фильму (мы к таким уже привыкли): пьянка волхвов, подробности их непотребного поведения, «так что в доме не осталось
ни одного непоруганного места».
Далее «срабатывает» схема пушкинского Поэта – «Но лишь божественный глагол», – преображение происходит и с Поэтом, и с волхвами. Кстати, кажется, впервые нам дают понять, что такое
магия волхвования: звезда вообще появляется в
небе, вызванная магическими действиями (волхвование с помощью магического кристалла – он
229
кругл, прозрачен, в нем видны леса, вода, снег –
хотелось бы угадать отечественный пейзаж).
…Женский крик, детский писк, звук тысяч ангельских труб… Шар раскололся, взлетев, и высвободилась звезда, наколдованная волхвами.
Картина, здесь изображенная, являет столь
разительный контраст с первым явлением волхвов в романе, что автор – наш современник – не
мог допустить торжества высокого стиля надолго; искусство сегодня этого опасается.
И потому: «Неожиданно появился осел. Он
осклабился, показав большие желтые зубы, мотнул головой, зацепив при этом чужую корону,
отчего первый царь подался назад, не вставая с
колен, а осмелевшее животное, спотыкаясь о подарки, нечаянно вытолкало их наружу».
Далее в этом удивительном романе («романпалимпсест») описан в подробностях вертеп, который показывает вертепщик толпе, в толпе же,
как мы уже упоминали, стоит Йешуа и смотрит кукольное представление о своем рождении. И дело
происходит во времена Ирода и во все времена.
Впрочем, Ирода прибрал черт, как показывают во
всяком вертепе.
Если эта часть вызовет вопрос, как все же соотносится Вертеп – кукольный театр Рождества –
со всеми литературными текстами о волхвах,
приведенными здесь, ответ у меня есть: спектакль
в г. Хмельницке, режиссер Сергей Брижань, сценограф Михаил Николаев.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]