Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Вертеп. Мистерия Рождества
.pdf
вий не включала. Потому и стоит у яслей Иосифплотник, «убежавший славы Божий отчим», как
написал его тезка Иосиф Бродский. Слава же досталась Предвечному Младенцу по справедливости, что бывает редко в этом мире.
Уж коли нам дано раз в год если не вспомнить,
то почувствовать момент собственного детства, а
может быть, и младенчества, значит, так или ина-
че в этом воспоминании есть взрослый, старший
по роду. Пуповина вечности, связующая поколения, должна тоже иметь отношение к этому безмерному архетипу Младенца, в первую очередь,
конечно, к единству Мать-и-Дитя.
Католическая и православная традиции иконописного канона отображали двойственность
удела Девы Марии. Ей дано полнокровное счастье
материнства, но ей был подан знак: Сын ее, Сын
Божий – смертен; и потому один из волхвов дарит Младенцу смирну, предназначаемую покойным при погребении.
Но канонические изображения, каждое на
свой лад, убеждают нас в неразрывности Дитяти
и Матери, в беспрерывности рода человеческого, хотя, конечно, через 33 года от Р. Х. родословие Иосифа было оборвано. На эту тему есть
глубокое рассуждение французского историкамедиевиста.
«Это очень близкий человеку Христос мог
приблизиться еще больше, приняв облик Младенца. Успех культа Христа-Младенца, который
утвердился в XII в., был неразрывно связан с культом Девы Марии…»
151
Ле Гофф пишет: «Христос – Человек, возродивший человека, стал новым Адамом рядом с
Пречистой Девой, новой Евой»63.
И вот тут стоит вернуться к роману А. Цыварева «Арундель 405», о котором уже шла речь выше.
Вернуться потому, что здесь возникает еще один
поворот нашей темы.
Зеркало
– А-а, кукольник...
– Нет, вертепщик.
Говорят, есть в апокрифах такой сюжет: Мла-
денцу-Христу прямо в вертепе подарили не что
иное, как вертеп кукольный, и Он видит этот чудесный ящик и то, что в нем: крошечные ясли, ослик ростом с мышь и младенец с мамой…
Я отыскивала этот сюжет с большим упорством, догадываясь, что здесь таится нечто чрезвычайно важное, но найти так и не удалось; до
сих пор, по крайней мере.
У Я. Чеснова в книге «Телесность человека: философско- антропологическое понимание» говорится о метафоре зеркала, очень важной в культурологии. «Метафоре зеркала Диониса, – пишет он, – уделял много внимания такой крупный
специалист древнегреческой мысли, как Я.Э. Голосовкер, обсуждавший эти проблемы с Б.А. Пастернаком. <...> Смысл метафоры зеркала в отражении в нем человеческого бессознательного,
т. е. в дроблении нашего сознания на куски. При-
чем для древних греков, как и для Пастернака, ме-
тафора зеркала персонифицируется в женское
существо, отраженное во множестве зеркал»64.
Очевидно, я все еще не располагаю достаточным материалом для того, чтобы сопоставить ме-
153
тафору зеркала с «зеркальным» апокрифом; однако этот сюжет и возникает в романе Алексея Цыварева «Арундель 405». Роман этот в некотором роде
о Христе, хотя ортодоксальная критика и была бы
смущена – не посчитавшись с разницей между
Житием и художественным произведением.
Итак, молодой Йешуа оказался зрителем вертепного действа. О собственном младенчестве, о
своей матери, о поклонении волхвов.
Некая идея, выстроенная по принципу зеркальности, все-таки витает над вертепным действом. А. Цыварев идею уловил, или – скажем
иначе – она, идея, попалась в сети, расставленные
романом. В романе, как уже говорилось, подробнейшим образом рассказано о вертепе, правда
древнем, но узнаваемом с первого взгляда. Домик
о двух этажах, внизу Ирод, вверху красивая женщина, услышавшая от Ангела Весть.
Мне удалось разыскать Алексея Демьяновича,
и, конечно, ему был задан вопрос: что ему известно о вертепе кукольном, где он мог его видеть, а
также откуда ему известно, что вертеп когда-то
был механическим театром?
Ответ произвел не меньшее впечатление, чем
описание вертепа в романе:
– Никогда никаких вертепов не видел.
Что тут можно сказать?
Мнемоническая ошибка – видел некогда и забыл? А память сберегла какой-то образ-конспект;
и это был бы случай, известный по описаниям неожиданных фокусов, которые память позволяет
себе проделывать с художником.
154
Может быть и другое: А.Д. Цыварев, кинорежиссер, самым ответственным, самым серьезным
образом собирал, можно сказать, «полевой материал». Посещал Вифлеем, превосходно знает литературу о жизни Иисуса Христа; и тема Рождества, разумеется, ему открыта.
Могло произойти то, о чем я неоднократно
говорила: архетип Предвечного Младенца содержит в себе рудимент образа вертепа; оказавшись
в благоприятных условиях, архетип приступил
к «диктовке».
Но, может быть, дело обстоит куда проще: ну,
не захотел отвечать незнакомому человеку на вопрос видел – не видел. Но вот рассказал же: в детстве им с сестрой достался немецкий кукольный
домик – и вот, произвел впечатление. Стоял под
елкой. Но тогда моя догадка о том, что в этот архетип входит и образ домика-ковчега, не так уж и
не основательна.
Мои предположения, требующие куда больших доказательств, оправданы глубоким изумлением: как невертепщик, человек, не соприкасающийся лично и коротко с культурой кукольного
театра Рождества, мог осуществить такую умозрительную реконструкцию вертепа.
Хотя тут есть, как уже сказано, образы, в известный нам вертеп не попавшие: например, золотая рыба, плывущая в небе, поблескивая чешуей. Знак рыбы (символ Христа) был понятен ранним христианам; они появятся в Иудее довольно
скоро, если отсчитывать от того дня, когда Йешуа
смотрел вертепное действо.
155
Что же касается деревянного механизма,
скрытого в вертепе Цыварева, так ведь мы не исключаем того, что он когда-то в вертепе (нашем)
был, а потом, как полагал В. Новацкий, мы предпочли обходиться без него.
Я прошу прощения за недопустимо развернутую цитату из романа; но не вижу другого способа представить в полном объеме этот
«придуманный», а вернее – увиденный не в ре-
альности вертеп.
«На самом деле Йешуа не знал, зачем спустил-
ся с Красной горы. <...> Йешуа прильнул к людям.
Ему вежливо уступали место, пока он не оказался
в первых рядах.
На небольшой утоптанной площадке стоял
раскрашенный ящик, похожий на игрушечные
домики, в которых, по давно заведенным правилам, желтый цвет означает золото, а красный – и
рубины, и кровь, и власть Цезаря. Рядом находился мужчина. Его действия напоминали ритуал тех
заклинателей, что ищут воду в пустыне по одним
им ведомым приметам. Не обращая внимания на
нетерпение самозваных зрителей, он медленно,
можно сказать с нежностью, провел ладонью по
земле, нащупал укрытый пылью цветок и, выяснив, что растение давно засохло, отбросил его в
сторону. Придирчиво осмотрелся, в который раз
утверждаясь в мысли, что выбранная им земля
действительно мертва и он случайно, пусть ненароком, но не поранит даже самую малую жизнь,
и, видимо успокоившись, обратился к ящику. Нет,
неправильно. Еще человек посмотрел на небо.
156
В нем сразу угадывался внезаконник. Есть такой
тип людей, несущий свою опрятную бедность
поверх чуждого благополучия и низменных, в
его понимании, желаний. Человек посмотрел на
небо. А может, и дальше. Посмотрел туда, где черные песчинки, выискивая себе подобных, образовывали пятна величиной с облака. Посмотрел
и раздвинул шторки на ящике, открыв две сцены,
одну поверх другой.
– А-а, кукольник, – разочарованно сказал
Йешуа, но его тихо поправили:
– Нет, вертепщик.
Хозяин представления выставил миску для
сбора денег и спрятался за ящиком. Наступила
тишина. Скрипнул деревянный механизм.
Далеко-далеко тронулись с места черные
облака.
На верхней сцене появилась женщина-кукла.
Плавно двигаясь вдоль края сцены, она несколько
раз повернулась вокруг оси, демонстрируя свою
красоту. Остановилась. Опять скрип.
Опережая грязную пену облаков, к ногам зрителей метнулась вкрадчивая тень. На сцену выдвинулась кукла с крыльями на спине. Кукла торопилась. В ее протянутой руке подрагивал светильник. Примитивно, но занятно, красиво. Светлые
волосы, крылья, сделанные из настоящих перьев.
Огонек точно высвечивает участников действия.
Крылоносная кукла голосом вертепщика запела:
Возвестить рожденье Сына я пришел.
Призовет его Господь наш на престол.
157
Станешь суженой, Мария, у Творца,
Белым лебедем взметнешься в небеса.
Женщина-кукла ахнула, вскинув руки. На черном небе нижней сцены сверкнули звезды. Маленькие зрители от восторга дышали открытыми
ртами. По небу поплыла золотая рыба, проглатывая звезды. Остановилась, блеснула чешуйчатым
боком, осветив на сцене уродливую, скрюченную
фигуру с короной на голове. Глухим отстраненным голосом вертепщик запел:
Нет покоя с непокрытой головой.
Вижу Цезаря у смерти за спиной.
Заполняет кровь младенцев тронный зал.
Не поверят на суде, что я не знал.
Кукла царя, двигаясь по неровной прорези,
нелепо болтала головой и руками, изображая тревогу. На другой стороне сцены объявилась кукласмерть с косой, и голова царя повисла на однойединственной ниточке. Зрители откликнулись
одобрительным сопением.
Йешуа решил уйти. Его всегда неприятно задевала жажда толпы хотя бы в куклах увидеть
уничтожение тех, перед кем они стелятся в жизни. Но тут вертепщик прервал монолог царя и запел о небесном знамении, о той звезде, что дала
свет миру, и о той музыке, что лилась с неба, которую нельзя передать ни в словах, ни на обычных
инструментах. Беспечные зрители, подбадривая
рассказчика, захлопали в ладоши, а то, что при
этом не ко времени потускнело небо и солнце,
158
не дождавшись луны, погасло, так это оборачивалось лишь удобством. Ведь именно тогда в домик
сквозь вырезанное в форме звезды отверстие непостижимым образом проник свет и оставался
там до тех пор, пока шло представление.
Йешуа с трудом улавливал пение вертепщика,
что было объяснимо. Когда совсем рядом уничто-
жается все созданное без ведома Бога, один всеобщий грохот поглощает разнообразие звуков,
утверждая свою единственную тишину.
Йешуа плохо слышал, но видел, как на верхней сцене появилась женщина с младенцем на
руках и игрушечный ослик. Плавно и торжественно женщину обступили три новые куклы с
коронами на головах и поклонились младенцу.
Сверху повалил сделанный из хлопка снег, звезда на небе засияла еще ярче, и даже отсюда было
видно, как мать улыбается сыну, а согнувшиеся в
поклоне цари кладут к ее ногам подарки и медленно удаляются.
Вокруг с обидной легкостью рассыпались
возведенные на века храмы и в черноте вечной
ночи обезумевшие матери на ощупь искали
детей своих, стараясь перекричать животных.
И только хрупкие стены вертепа хранили свет,
и он оставался последним светом этого мира.
Там падал снег. Убаюкивая последнего зрителя,
вертепщик пел:
Пляшут ангелы на небе, а внизу
Все цари с поклоном тащат Богу мзду.
Наступает царство Света и Добра.
Мать сыночка провожает навсегда.
159
От теплоты и покоя глаза у Йешуа начали слипаться. Он отчетливо почувствовал запах мокрой
от снега шерсти, услышал мамино нашептывание, увидел коврик с желтой пирамидой на стене,
вспомнил все разом – вспомнил, зачем пришел в
этот мир, вспомнил яркий свет и небо, терпеливо
дожидавшееся его возвращения.
Говорят, будто в тот день страшная буря из
черного песка разлучила людей с жирными ста-
дами, разрушила Золотой город, сровняв с землей
Красную гору, а про Йешуа Бен Иоханона не без
участливого злорадства вспоминали, что “уподобился он пеликану в пустыне и стал как филин на
развалинах, и ел пепел, как хлеб”.
Исчез Йешуа, оставив в миске вертепщика
три монеты с именами Мельхиора, Бальтасара и
Гаспара. А что стало с миской, монетами и вертепщиком – неизвестно. Песок, одержимый бурей,
следов не оставляет».
У Цыварева, кроме описания вертепа, кроме
феномена зеркальности, пристального внимания заслуживает сам вертепщик, не имеющий
портрета, описания внешности; просто сказано –
«Рядом находился мужчина». Зато нам сообщают
о его действиях вне вертепа: он бережно ощупывает землю и ставит свой ящик так, чтобы – упаси
Бог! – не поранить какую-нибудь былинку, у него
личные контакты с землей, что указывает на особые знания, дающиеся только посвященным.
Также он посмотрел и на небо, там собирались облака из черных песчинок. «Человек посмотрел на небо, а может, и дальше».
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]