Великие книги великих людей. Том 1. Афоризмы житейской мудрости

❖ Вообще здесь надо заметить, что хотя, подобно ха­рактеру или сердцу человека, и интеллект тоже, голова, в своих коренных свойствах врожден, он все-таки дале­ко не остается столь неизменным, как характер, а под­лежит многим и многим превращениям. Последние да­же, в общем, совершаются в правильном порядке, так как они частью зависят от того, что интеллект обладает физической основой, частью от того, что материал его — эмпирический. Так его собственная сила посте­пенно возрастает, вплоть до высшей точки, а затем по­степенно падает, вплоть до слабоумия. При этом, одна­ко, с другой стороны, материал, занимающий все эти силы и поддерживающий их деятельность, то есть со­держание мышления и знания, опыт, сведения, практи­ка и обусловленная этими факторами отчетливость по­нимания, есть величина постоянно возрастающая, раз­ве только наступит решительная слабость, с которой все рушится. Это соединение в человеке абсолютно неиз­менного и регулярно изменяющегося в двух противопо­ложных направлениях объяснит нам, почему в разные возрасты жизни человек имеет разный вид и разное значение.

мы только и можем надлежащим образом понять истин­ный смысл и связь текста вместе с его моралью и всеми тонкостями.

этого влечения, или этого беса, которым все время он одержим, так что он становится вполне разумным лишь после того, как оно погаснет. И несомненно то, что в общем и независимо от всех индивидуальных обстоя­тельств и состояний молодости свойственна известная меланхолия и печаль, старости — известная веселость, и причина этого не в чем ином, как в том, что молодость находится еще во власти, даже в крепостной зависимо­сти у названного демона, который с трудом соглашается предоставить ей свободный час и служит непосред­ственным либо косвенным виновником почти всякого бедствия, какое постигает человека или угрожает ему; веселость же старости — это веселость того, кто освобо­дился от долго сковывающей его цепи и может теперь двигаться свободно. С другой стороны, однако, можно сказать, что с угасанием полового влечения истреблено самое зерно жизни и сохраняется всего только ее скор­лупа, что жизнь подобна комедии, которая начата людь­ми, а потом доигрывается до конца облеченными в их одежды автоматами.

ибо она прельщает его, так как чувство его еще столь свежо и юно. То же самое с большей энергией проявля­ется у юноши. И его влечет к себе пестрый мир со сво­ими многоразличными образами; фантазия его немед­ленно создает из этих данных больше, чем когда-либо может дать ему этот мир. Вот почему он полон жадного и страстного стремления к неизвестному: это отнимает у него покой, без которого нет счастья. В то время как юноша воображает, будто на свете можно получить уди­вительно много приятного, только бы разведать — где, старик проникнут екклезиастовским «все суета сует» и знает, что все орехи пусты, как бы ни были они позо­лочены. Ибо в старости все это улеглось, отчасти пото­му, что кровь стала холоднее и раздражимость чувства уменьшилась, отчасти потому, что опыт просветил нас относительно ценности вещей и прочности наслажде­ний, благодаря чему мы постепенно отделались от иллю­зий, химер и предрассудков, скрывавших раньше и ис­кажавших свободный и чистый облик вещей; таким об­разом, мы все теперь познаем правильнее и яснее и принимаем вещи за то, что они есть, а также, в боль­шей или меньшей степени, приходим к уразумению ничтожества всего земного. Это вот и налагает на каж­дого почти старика, даже с очень обыкновенными спо­собностями, известную печать мудрости, которая выде­ляет его из среды более молодых. Главным же образом

мению великой нищеты и пустоты всего нашего бытия. Лишь в 70 лет вполне понимает человек первый стих Екклезиаста. Но через это же старость приобретает и какой-то печальный колорит. То, что человек «имеет в себе самом», никогда не может пригодиться ему боль­ше, чем в старости.

❖ Большинство людей, конечно, которые всегда были тупы, в глубокой старости все больше и больше превра­щаются в автоматы: они думают, говорят и делают все одно и то же, и никакое внешнее впечатление не в си­лах здесь что-нибудь изменить или вызвать их на что­нибудь новое. Обращаться к таким старцам с речью — все равно что писать на песке: наши усилия почти не­медленно исчезают без следа. Подобного рода старость на самом деле, конечно, лишь caput mortuum1жизни. Наступление второго детства в глубокой старости при­рода, по-видимому, хотела символизировать происходя­щим тогда в редких случаях появлением третьих зубов.