Великие книги великих людей. Том 1. Афоризмы житейской мудрости

большему, нежели соответствующее возмездие: она не требует, чтобы упрек во лжи, в глупости или трусости наказывался смертью, и старонемецкое выражение «на пощечину есть кинжал» представляет собой возмути­тельное рыцарское суеверие. Во всяком случае, возвра­щение или отмщение обид есть дело гнева, а вовсе не чести и долга, как хочет выставить это принцип рыцар­ской чести. Скорее можно признать вполне достовер­ным, что всякий упрек оскорбителен лишь постольку, поскольку он справедлив: это можно видеть и из того, что самый легкий намек на что-либо действительное за­девает гораздо сильнее, чем самое тяжкое, но совер­шенно лишенное оснований обвинение. Поэтому кто действительно сознает себя не заслуживающим данно­го упрека, тот смело может отнестись к нему с презре­нием и так и отнесется. Между тем рассматриваемое требование чести повелевает, чтобы он проявил щепе­тильность, которой у него нет, и кровью мстил за оби­ды, которых он не чувствует. Но ведь плохое мнение о своем собственном достоинстве должен иметь тот, кто торопится подавить всякое неблагоприятное для него выражение, чтобы оно не получило огласки. По этой причине истинное самоуважение сопровожда­ется действительным равнодушием к оскорблениям, а где такого самоуважения нет, благоразумие и развитие повелевают, по крайней мере, показывать равнодуш-

ный вид и скрывать свой гнев. Таким образом, если бы только удалось освободиться от суеверия рыцарской че­сти, так чтобы никто уже не мог надеяться с помощью брани сколько-нибудь унизить честь другого или возвы­сить свою собственную; если бы, далее, всякая неправ­да, всякая грубость или дикость перестали немедленно получать право гражданства благодаря готовности дать за нее удовлетворение, то есть биться, то все в скором времени поняли бы, что если дело доходит до поноше­ний и ругательств, то побежденного в этой борьбе надо считать победителем, и что, как говорит Винченцо Мон- ти, с оскорблениями обстоит, как с церковными про­цессиями, которые всегда возвращаются туда, откуда они вышли. Затем тогда уже не было бы достаточно, как теперь, выказать грубость, чтобы остаться правым, тог­да, следовательно, понимание и рассудок заговорили бы совсем другим языком, чем в настоящее время, ког­да им всякий раз еще надо сначала сообразить, не шо­кируют ли они почему-либо мнений людей ограничен­ных и глупых, которых приводит в тревогу и злобу уже одно их появление, и не придется ли им благодаря это­му поставить на карту голову, где они обитают, против плоского черепа, вмещающего эту ограниченность и глупость. Тогда духовное превосходство получило бы в обществе подобающее ему первенство, которое те­перь, хотя и скрыто, принадлежит физическим преиму-

ществам и гусарской лихости; в результате наиболее вы­дающиеся люди все-таки имели бы одной причиной меньше, чем теперь, отстраняться от общества. Такого рода перемена привела бы поэтому к истинному хоро­шему тону и проложила бы путь для действительно хо­рошего общества в том виде, как оно, без сомнения, су­ществовало в Афинах, Коринфе и Риме. Кто желает ви­деть его образчик, тому я рекомендую прочесть «Пир» Ксенофонта.

более как маленькое физическое зло, которое каждый человек может причинить другому, ничего этим не до­казывая, кроме того, что он обладает большей силой либо ловкостью или что другой оплошал. Ничего боль­ше анализ не открывает. Я вижу затем, как тот же са­мый рыцарь, которому удар от человеческой руки ка­жется величайшим из зол, получает в десять раз сильнейший удар от своей лошади и, хромая, но скры­вая боль, уверяет, что это ничего не значит. Я заключаю отсюда, что все дело в человеческой руке. Но ведь рука эта в битве колет нашего рыцаря кинжалом и наносит ему сабельные удары, а он уверяет, что это пустяки, о которых не стоит говорить. Далее, даже удары плос­кой стороной клинка оказываются далеко не столь скверными, как палочные, так что еще недавно кадеты вполне могли подвергаться первым, но не последним; мало того, удар мечом при посвящении в рыцари был величайшей честью. Тут уже мои психологические и моральные изыскания теряют всякую почву, и мне ос­тается только признать все это за старое, прочно укоре­нившееся суеверие, за один из столь многочисленных примеров того, что людям можно вдолбить всякую не­лепицу. Это находит себе подтверждение и в том изве­стном обстоятельстве, что в Китае удары бамбуковым тростником составляют очень употребительное граж­данское наказание даже по отношению к чиновникам

всех классов; это показывает нам, что человеческая при­рода, причем высокоцивилизованная, не знает там тре­бований, подобных голосу рыцарской чести1. Беспри­страстный взор на натуру человека открывает даже, что ему столь же естественно бить, как хищным живот­ным — кусаться, а рогатому скоту — бодаться; это имен­но — животное бьющее. Поэтому-то нас и приводят в возмущение те редкие случаи, когда человек укусит другого; напротив, наносимые и получаемые им удары представляют собой естественное и очень обыкновен­ное явление. Если при более высокой культуре люди благодаря обоюдному самообладанию охотно отказыва­ются и от таких приемов борьбы, то это вполне понят­но. Но заставлять нацию или хотя бы один класс обще­ства думать, будто нанесенный удар есть ужасное несчастье, долженствующее вести к убийству и смерт­ному бою, прямо бесчеловечно. На свете слишком мно­го настоящих бед, чтобы мы могли себе позволить еще увеличивать их число воображаемыми, влекущими за собою подлинное страдание; а это именно и делает по­мянутое глупое и злое суеверие. Вот почему я должен

даже высказаться против правительства и законодатель­ных собраний, которые оказывают ему поддержку тем, что настойчиво стремятся к отмене всяких телесных на­казаний в гражданском и военном обиходе. По их мне­нию, они действуют здесь в интересах гуманности, на деле же оказывается как раз противоположное, так как они способствуют этим утверждению рассматривае­мого противоестественного и гибельного безумия, ко­торому уже принесено столько жертв. При всех пре­ступлениях, за исключением самых тяжких, удары являются наиболее очевидной и, таким образом, естест­венной карой: кто не слушает доводов, послушается пал­ки; с другой стороны, и справедливо и естественно, что­бы тот, на кого, в случае несостоятельности, нельзя наложить материального штрафа и кого, вследствие нужды в его услугах, нельзя без собственного ущерба наказать лишением свободы, подвергался в виде наказа­ния умеренным побоям. И против этого не выставляют решительно никаких доводов, кроме пустых фраз о «че­ловеческом достоинстве», которые опираются не на яс­ные понятия, а опять-таки лишь на то же самое пагуб­ное суеверие. Что в основе всего лежит именно последнее, это находит себе почти комичное подтвер­ждение в таком обстоятельстве: еще недавно в некото­рых странах вместо палочных ударов было введено в войсках наказание планками, которое, однако, совер-

шенно как и те, заключается в причинении физической боли, но в то же время, оказывается, не задевает чести и не унижает...

ставляется эта глупость, способен, конечно, возбуждать смех. Возмутительно, однако, что подобного рода прин­цип и его нелепый кодекс основывают государство в госу­дарстве — государство, не признающее иного права, по­мимо кулачного: оно терроризирует подвластные ему сословия, так как всем открывает двери священного тай­ного трибунала, куда всякий, пользуясь вместо полиции очень легко создаваемыми предлогами, может привлечь всякого, чтобы над ними обоими совершился суд не на живот, а на смерть. Естественно, что это сделалось ловуш­кой, с помощью которой всякий негодяй, если только он принадлежит к тем же сословиям, может подвергнуть опасности, даже лишить жизни самого благородного и хо­рошего человека, необходимо возбуждающего своими до­стоинствами его ненависть. После того как благодаря уси­лиям юстиции и полиции в настоящее время мы не подвергаемся уже опасности, что любой мошенник крик­нет нам на большой дороге: «кошелек или жизнь», надле­жало бы, наконец, и здравому рассудку позаботиться о том, чтобы и всякий мошенник не мог уже обращаться к нам среди мирного обихода с требованием: «честь или жизнь». Надлежало бы также освободить высшие сосло­вия от висящей над ними угрозы, которая заключается в том, что каждого в любой момент можно заставить отве­чать здоровьем и жизнью за грубость, некультурность, глупость или злость первого встречного, кому заблагорас-

судится выказать их по отношению к нему. То обстоятель­ство, что если две молодые, неопытные горячие головы заденут друг друга словами, то им приходится искупать это своей кровью, своим здоровьем или своей жизнью, есть нечто вопиющее, позорное. Насколько жестока ти­рания названного государства в государстве и насколько велика власть названного суеверия, можно заключить из того, что довольно много людей, которым нельзя было восстановить свою затронутую рыцарскую честь из-за слишком высокого или слишком низкого положения обидчика либо иных каких-то его свойств, исключающих дуэль с ним, в отчаянии от этого сами лишили себя жиз­ни, придя таким образом к трагикомическому концу. Так как фальшь и абсурд рано или поздно обнаруживают себя большею частью тем, что, достигнув крайних пределов, завершаются противоречием, то и здесь в конце концов мы находим последнее в форме самой резкой антиномии, именно офицеру запрещена дуэль, но, если он в подобаю­щем случае к ней не прибегает, его карают отставкой.

❖ Раз уже коснувшись этого вопроса, я пойду в своей откровенности еще дальше. При ближайшем и беспри­страстном рассмотрении признаваемое столь важным и так высоко ценимое различие, убиваем ли мы своего врага в открытом бою, с равным оружием в руках, или же из-за угла, основано просто на том, что, как сказано,