Великие книги великих людей. Том 1. Афоризмы житейской мудрости

во взаимное положение необходимой обороны — это значит, в сущности, искать благовидного предлога для убийства. Скорее можно было бы допустить в качестве оправдания ссылку на правило: «Volenti non fit injuria»1, так как люди ставят здесь свою жизнь на карту по обо­юдному согласию; но на это надо возразить, что слово «volenti» здесь неуместно: тирания принципа рыцарской чести и его нелепого кодекса, вот полицейский, который привлекает обоих врагов или, по крайней мере, одного из них к этому кровавому тайному судилищу.

раничивается одной физической стороной человека, но затрагивает и моральную. С тех пор как в колчане Амура завелись и отравленные стрелы, во взаимные от­ношения полов примешался посторонний, враждебный, прямо дьявольский элемент, из-за которого они, эти отношения, прониклись мрачным и боязливым недове­рием; а косвенным путем влияние такой перемены, про­исшедшей в самой основе всякого человеческого обще­ния, сказывается в большей или меньшей степени также и на остальных общественных отношениях; разъясне­ние этого вопроса завело бы меня здесь слишком дале­ко. Аналогичное, хотя и совсем другого рода влияние оказывает принцип рыцарской чести, этот мрачный фарс, который был чужд древним, современного же че­ловека держит в напряженном, серьезном и тревожном состоянии — уже потому, что всякое нечаянное выраже­ние подвергается подробному разбору и пережевыва­нию. Но мало того! Принцип этот — всеобщий мино­тавр, которому не одна только страна, как в древности, а все страны Европы ежегодно должны приносить в дань известное число сыновей из благородных се­мейств. Вот почему пора наконец смело ополчиться на это пугало, как я это здесь и сделал. Хорошо бы, если бы названные два чудовища новейшего времени нашли се­бе конец в XIX веке! Мы не хотим отказаться от надеж­ды, что с первым из них врачи все-таки справятся нако-

нец — путем профилактических мер. Покончить же с другим пугалом — дело философа, исправляющего по- нятия, так как правительствам с помощью законов этого сделать до сих пор не удавалось; к тому же только пер­вым способом и можно воздействовать на самый корень зла. Если бы, однако, правительства и в самом деле се­рьезно желали уничтожить обычай дуэли и если бы сла­бый успех их стремления действительно объяснялся только их бессилием в этом отношении, то я предложил бы им закон, за успех которого я отвечаю и который притом может обойтись без кровавых процедур, без эшафота и виселицы и без пожизненных заключений. Напротив, это — маленькое, самое легкое, гомеопатиче­ское средствице: кто вызывает другого или принимает вызов, тот a la Chinoise1средь бела дня перед гауптвах­той получает от капрала 12 палочных ударов, а лица, согласившиеся передать вызов или быть секунданта­ми, — по 6 каждый. Что касается последствий действи­тельно происшедшей дуэли, то здесь пусть остается в силе обычное уголовное судопроизводство. Быть мо­жет, кто-нибудь с рыцарскими убеждениями возразит мне, что после применения подобного наказания иной «человек чести» будет в состоянии застрелиться; на это я отвечу: лучше если такой глупец убьет себя самого, не­жели другого. В сущности же я прекрасно понимаю, что у правительств нет серьезного желания покончить с ду-

элью. Оклады гражданских чиновников, а тем более офицеров (если оставить в стороне высшие должности) далеко не соответствуют их труду. Другую половину сво­его вознаграждения они получают поэтому в виде чести. Последняя прежде всего выражается титулами и орде­нами, в более же широком смысле — сословною честью вообще. А для этой сословной чести дуэль является удобной пособницей; вот почему к ней приучаются уже в университетах. Таким образом, кровь ее жертв попол­няет собой недостаточность окладов.

❖ К тому, чем человек представляется, то есть что та- кое он в глазах света, мы отнесли выше, на последнем месте, славу, ею-то, следовательно, и надлежит еще нам

ные, немедленно отдают им справедливость, — разве только запоздает подлинное знание или правильная оценка их мотивов: ведь для понимания всякого поступ­ка нужно знакомство с его мотивом. Обратное бывает с творениями: возникновение их зависит не от случай­ности, а исключительно от их творца, и, пока они оста­ются, они остаются тем, что такое они сами по себе. За­то с ними связана трудность оценки тем большая, чем высшего они порядка: часто недостает компетентных судей, часто — судей беспристрастных и честных. Но за­то опять-таки о славе творений решает не одна только инстанция — здесь может быть и апелляция. Ибо если от дел до потомства, как сказано, доходит только память, да и то в таком виде, как передадут ее современники, то творения, напротив, выживают сами, притом так, как они есть, разве только утратятся отдельные части: здесь, стало быть, нет места для искажения данных, а впослед­ствии отпадает также и возможное вредное влияние об­становки, в какой они зародились. Скорее даже часто лишь время постепенно приводит с собою немногих действительно компетентных судей, которые, сами бу­дучи исключениями, творят суд над еще более редкими исключениями: они последовательно подают свой вес­кий голос, и таким образом — иногда, правда, лишь по прошествии столетий — получается вполне правильная оценка, остающаяся уже незыблемой на все будущее