Великие книги великих людей. Том 1. Афоризмы житейской мудрости

кое?“» А Гамлет: «А knavish speech sleeps in a fool’s ear»1. У Гёте:

славы творениями стоит в обратном отношении к чис­лу людей, составляющих публику этих творений, — причины этого легко понятны. Вот почему трудность эта гораздо больше для произведений с содержанием поучительного характера, нежели для тех, которые имеют в виду развлечение. Всего же больше она — для философских сочинений; ибо поучения, ими обещае­мые, с одной стороны, могут оказаться ненадежными, а с другой — не приносят материальной выгоды. По­этому-то авторы их прежде всего имеют дело с публи­кой, состоящей исключительно из их соперников. Ука­занные препятствия, заграждающие путь к славе, ясно показывают, что если бы люди создавали достойные славы творения не из любви к ним самим и не ради собственного удовольствия от них, а нуждались для этого в поощрении славой, то у человечества мало бы­ло бы бессмертных творений или даже совсем бы их не было. Мало того, кому суждено давать хорошее и подлинное и избегать дурного, тот должен даже ид­ти наперекор суждению толпы и ее оракулов, то есть презирать ее. Вот почему справедливо замечание, вы­двигаемое особенно Озорием («De gloria»), — именно что слава бежит от тех, кто ее ищет, и следует за теми, кто ею пренебрегает, ибо первые приноравляются ко вкусу своих современников, последние же с ним не считаются.

❖ Слава зависит собственно от того, каков человек в сравнении с другими. Поэтому в самой своей сущно­сти она есть нечто относительное, так что и ценность

ее может быть лишь относительной. Для нее совсем не было бы места, если бы остальные сделались такими же, как и данная знаменитость. Абсолютную ценность может иметь лишь то, что сохраняет славу при всех ус­ловиях, то есть здесь это будет то, каков человек непо­средственно и сам для себя; вот в чем, следовательно, должно заключаться достоинство и счастье великого сердца и великого ума. Иными словами, ценна не сла­ва, а то, чем можно ее заслужить. Ибо в этом состоит как бы субстанция дела, слава же — только акциденция, да и действует она на своего носителя преимуществен­но как внешний симптом, в котором он получает под­тверждение своему собственному высокому мнению о самом себе. Можно было бы поэтому сказать, что, подобно тому как свет совсем не виден, если он не от­ражен каким-нибудь телом, точно так же всякое пре­восходство только благодаря славе получает надлежа­щее о себе самом представление. Однако симптом этот вовсе не безошибочен, ибо существует также слава без заслуги и заслуга без славы; вот почему столь удачным представляется изречение Лессинга: «Некоторые люди знамениты, а другие заслуживают быть знаменитыми». Да и жалкое это было бы существование, ценность или пустота которого зависела бы от того, каким оно ка­жется в глазах других; между тем именно такой была бы жизнь героя и гения, если бы ее ценность состояла

в славе, то есть одобрении других. Напротив, всякое положительное существо живет и существует ради се­бя самого, а стало быть, прежде всего — в себе и для себя. Что есть индивид, какой бы области и стороны это ни касалось, таков он прежде всего и главным об­разом для себя самого, и если он здесь не представля­ет сколько-нибудь большой ценности, то и вообще он немногого стоит. Отражение же его существа в голо­вах других людей есть нечто вторичное, производное и подверженное случайности — оно лишь очень околь­ным путем связано с его подлинным обликом. К тому же головы толпы являют собой слишком жалкую аре­ну, чтобы там могло найти себе место истинное счас­тье. Здесь скорее может быть найдено счастье лишь химерическое. Какое, однако, смешанное общество сталкивается в этом храме всеобщей славы! Полковод­цы, министры, шарлатаны, акробаты, танцоры, певцы, миллионеры и иудеи; можно даже прямо сказать, что преимущества всех этих лиц получают себе здесь го­раздо более нелицеприятную оценку, встречают го­раздо больше estime sentie1, нежели превосходство духовное, особенно — высшего порядка, которое ведь у значительного большинства пользуется лишь estime sur parole2. С эвдемонологической точки зрения, сле­довательно, слава — это не более как редчайшее и дра­гоценнейшее блюдо для нашей гордости и нашего