Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:В другом мире. Заметки 2014–2017 годов
.pdf
На водонепроницаемом браслете, который дает
скидку на посещение клуба Space, написано
маленькими буквами: «Скидка будет еще больше,
если вытатуировать на коже лозунг вечеринки».
То есть с помощью татуировки можно стать пожизненным членом комьюнити Space и за это получить небольшую скидку. Вот она, прогрессивная
биополитика: маркетинг клуба стремится проникнуть в тело и надеется на добровольное сотрудничество владельца этого тела. Цель этого действа
заключается в том, чтобы еще сильнее привязать
гостей вечеринок к клубу. Люди, которые сделают
себе эту татуировку, обретут чувство принадлежности к сообществу. Это привилегия, которую
гарантирует скидка. Однако тот, кто соглашается
на подобную сделку, должен быть готов смотреть
на свое тело как на актив, который на протяжении
всей жизни будет принадлежать кому-то другому
(в данном случае клубу).
На Ибице я совершенно точно почувствовала,
что Марсель Пруст был прав в своих рассуждениях о памяти. На самом деле мы ничего не помним — мы, скорее, воссоздаем свое собственное
прошлое, попутно идеализируя его. Однако есть
память органов чувств, когда старое «я» будто
стучится в окошко сознания. На Ибице моей мадленкой Пруста стал запах пыльных улиц, ведущих
на пляж, который позволил мне сконтактировать
с моим прежним ощущением тела и взглядом
на жизнь. Благодаря ему я вновь пережила состояние безграничного расслабления, в котором я тогда
пребывала после купания, ощущая соль моря
на своей коже. Ощущения прежнего тела и связанное с ним чувство счастья, казавшееся навсегда
утраченным, будто вновь вернулись ко мне. И когда
я увидела очертания города Ибицы из окна автомобиля, прежний энтузиазм вдруг зазвучал фоном,
смешавшись с моим новым «я». Я уже давно изменилась — и все-таки услышала отголосок моего
старого эйфорического «я», принадлежащего Ибице. Или когда я позже оказалась на пляже возле
знаменитого бара Sa Trinxa, на котором так же,
как и двенадцать лет назад, в воду ведут длинные мостки с искусственным зеленым газоном.
Пройти по этим мосткам — значит невольно стать
мишенью для взглядов других людей, лежащих
на шезлонгах, которым не остается ничего другого,
кроме как заниматься созерцанием чужих тел.
Мое тело уже не так молодо, как тогда, я старше
на двенадцать лет и больше не могу соревноваться
с чужими упругими попами. Забавно: когда меня
сейчас фотографировали, я приняла ту же позу, что
и тогда, как будто моя прежняя внешность на мгновение вернулась. В действительности же мое тело
давно затронуто процессом старения, а мое ментальное состояние подверглось многочисленным
испытаниям, уготованным мне жизнью.
Косметические компании, демонстрируя в рекламе
свои продукты, стараются достичь чувственного
эффекта присутствия, свойственного живописи.
Можно сформулировать иначе: реклама, показывающая жидкие или кремообразные яркие субстанции, напрямую активирует переживание телесности, воздействуя на зритель*ниц через органы
чувств. Вчера в спортзале я как раз изучила подобный спа-плакат, на котором была изображена
спина молодой женщины и руки другого человека,
наносящие на нее что-то вроде белого крема —
некое живописное вещество. Производитель лака
для ногтей Essie также использует подобные прие мы в своих рекламных плакатах: с них на тебя
будто выпрыгивает сочная блестящая волна цвета
и пробуждает в тебе чувственное желание обладать подобным цветом, который будет прятать
под собой ноготь. Ноготь становится носителем
непроницаемой гладкой краски, чей блеск напоминает поверхность люксовых товаров, например
спортивного автомобиля. Благодаря лаку ноготь
мутирует в лакированный фетиш, который —
по аналогии с товарным фетишизмом — скрывает
свои реальные характеристики (ломкий, треснувший ноготь). Подобный тактильный эффект
стремятся создать и яркие пастообразные краски
на постерах-холстах. Однако, в отличие от лака,
они отсылают к процессу создания живописи
и напоминают о художнике, дух которого будто
присутствует в рисунке.
Название книги Доротеи Ахенбах «Теперь каждый
знаком с моим бельем»
11
(Meine Wäsche kennt jetzt
jeder, нем.) несколько отталкивает своей фамильярностью. Но поскольку «рассказ обманутой жены»
дополняется более релевантным для меня «рассказом жены арт-дилера, обвиненного в мошенничестве», я ее все-таки прочла. В глаза сразу
бросаются противоречия, на которые невозможно
не обратить внимание при чтении. Например, в тексте на обложке Хельге Ахенбах указан как главный
герой, однако в самой книге его зовут Кремером.
Зачем авторка дает ему псевдоним, если читатель*ницы уже в курсе, о ком идет речь? В книгу
вошли даже некоторые личные письма-извинения
Ахенбаха, которые он отправлял жене и семье, —
они, к сожалению, прежде всего демонстрируют,
11 Речь идет о книге жены немецкого арт-дилера Хельге Ахенбаха, которого
в 2015 году суд приговорил к семи годам заключения за мошенничество.
Жертвой махинаций арт-дилера стал сын основателя торговой сети Aldi Тео
Альбрехта Бертольд Альбрехт.
как неправдоподобно выглядят чувства, когда они
передаются через клише. Хотя он, словно мантру,
постоянно повторяет, как ему жаль, его тон так
самоуверен, будто он упивается своим несчастьем.
Кроме того, остается загадкой, зачем госпожа
Ахенбах продолжает поддерживать своего мужа,
который не только ее обманул, но и изображается
ею как преступник. При этом рассказать о нем
хорошего ей тоже нечего: он постоянно забывал про
день свадьбы и ничего не дарил ей на день рождения. Ее внутренние переживания в связи с утратой
статуса и состояния не сильно трогают — прежде
всего потому, что она выбирает стандартные выражения вроде «мне было плохо». Особенно раздражающими мне показались ее тяга к черному юмору
и грубость ее языка. В связи с этим книга напомнила мне жалобы разочарованных жен среднего
класса, которые можно подслушать в раздевалке
фитнес-клуба. И пока госпожа Ахенбах постоянно
уверяет читатель*ниц, что никогда не участвовала
в махинациях своего мужа, на обложке написано,
что она работала арт-консультанткой. Так все-таки
они работали вместе? Создается впечатление, что
в некоторых местах она аккуратно выбирала слова,
держа в голове возможные иски вдовы сына основателя торговой сети Aldi. Хотелось бы узнать
побольше о том, как дети Ахенбахов пережили
заключение под стражу своего прежде такого могущественного и успешного отца. И хотя в книге говорится о том, что они были травмированы событиями, подробностей этой травмы нам не сообщают.
Тот, кто надеется узнать что-то новое о сделках
в мире искусства, также будет разочарован. Книга
не сообщает ничего такого, чего нельзя было бы
прочитать в прессе. Но, несмотря на всё это, книга
хорошо продается — наверное, потому что пытается описать психодинамику семьи при вскрытии
преступления, хотя и справляется с этой задачей
весьма поверхностно.
Поводом для родительского собрания стало знакомство с новой учительницей немецкого. Родители
используют подобные собрания, чтобы пообщаться друг с другом. Я познакомилась с отцом
девочки, которая недавно бежала с семьей из Сирии
в Берлин и была принята в класс моей дочери. Отец
рассказал мне о сложностях своей новой жизни:
он не может работать здесь бухгалтером из-за различий в законо дательствах и поэтому должен начинать с нуля. Сейчас он живет со своей семьей у друзей, хотя и не теряет надежды найти собственную
квартиру. Очевидно, в Сирии его семья принадлежала к привилегированному сообществу, у которого были связи за границей. Он также рассказал
мне, что в школе, где учится его дочь, его активно
поддерживают. Сейчас он подрабатывает в школьной администрации, чтобы разобраться с нюансами
административной работы в Германии. Я также
предложила ему свою помощь: он всегда может
обратиться ко мне, если у него возникнет проблема
или ему понадобится помощь. В конце нашего разговора я очень четко почувствовала разрыв между
его миром, в котором он борется за выживание,
и моим — относительно привилегированным.
Разрыв, который не в состоянии преодолеть даже
эмпатия и участие. Взволнованная и растерянная,
я позвонила одной своей подруге, работающей
с мигрантами, и поделилась внезапно возникшей
идеей: предложить каждому отелю в Берлине предоставить комнату для беженцев. Она рассказала, что
в Christie’s скоро пройдет аукцион и выручку можно
будет потратить на подобную инициативу. Она занимается и другими проектами помощи беженцам, что
меня восхищает и вызывает у меня желание повторять за ней. Я бы с удовольствием покинула свое
«беличье колесо» и вырвалась из водоворота обязательств, чтобы активнее помогать другим людям.
Многие мои подруги и друзья ощущают подобное:
они хотели бы делать что-то полезное, но их захватывают будни, в которых у них много давления
и нет свободных ресурсов и сил. И пусть это звучит как неубедительное извинение, но моя жизнь
сейчас расписана по минутам, и мне кажется, что
я не в состоянии реализовать собственные задумки.
В моей ситуации самым адекватным решением
кажется освещать важные темы и выпускать журнал. Мы с коллегами и коллежанками из Texte zur
Kunst как раз планируем номер на тему «мы vs вы».
Почему письма с соболезнованиями должны быть
написаны именно от руки? Чтобы подчеркнуть
серьезность события, его официальный характер?
Или гораздо важнее показать свою эмоциональную вовлеченность, потому что почерк физически
связан с человеком и может восприниматься как
признак его присутствия? Я думаю, что траурные
открытки пишутся от руки в том числе потому, что
это дает ощущение присутствия пишущ*ей. Тот,
кто пишет траурное письмо, оставляет документ,
похожий на тот, что оставил*а после себя умерш*ая, с тем лишь отличием, что составитель*ница
письма всё еще жив*а. Когда я читаю написанные
от руки письма моей умершей матери, я ощущаю
ее присутствие через почерк: широкие, с наклоном вправо, трудночитаемые буквы будто переносят ее в настоящее, делая осознание ее реального отсутствия еще более болезненным. Правило
писать траурные открытки от руки, кроме того,
призвано выразить уважение умерш*ей и е*е
близким. Если человек сел за стол и написал
письмо, то он потратил время и силы. Или, например, вместо того чтобы быстро разослать написанный имейл о смерти матери, нужно купить
бумагу с траурной окантовкой и отнести написанное от руки письмо на почту. Я сложила в одну
папку открытки с соболезнованиями и самые важные и красивые письма моей матери. Если у меня
будут силы, я обязательно их перечитаю.
В начале и в конце жизни нам предстоит путешествие: сначала это коляска для беспомощного младенца, а потом кресло-каталка, когда
мы уже не в состоянии ходить из-за старческой
немощи или болезни. В обоих случаях сильна
зависимость от того, кто катит коляску или
кресло. Передвижение людей, которые перемещаются подобным образом, будь то младенцы
или старики, обычно ограничено тротуаром.
Водить машину они либо еще не могут, либо уже
не могут. Коляски с младенцами или маленькими детьми обычно возят родители или няни,
а кресла- каталки с пожилыми людьми — сиделки
или родные. В то время как коляска ассоциируется с радостным предвкушением будущего,
кресло-каталка сразу связывается в сознании
с жизненными трудностями. Ребенок в коляске
приближается к будущему, а человек в креслекаталке — как мой отец после инсульта — дви-
жется к завершению своей жизни.
Во время католической мессы 31 декабря 2015 года
(в соборе Святой Ядвиги) между рядами время
от времени ходили священнослужители с кадилом,
и постепенно вся церковь погрузилась в клубы
дыма. Литургия была словно обернута в облако
и воспринималась нечетко и сверхъестественно —
будто с того света. И хотя проводить аналогии
между религиозными ритуалами и светским миром
не очень-то оригинально, окутывающий посетитель*ниц дым весьма напоминает дым на дискотеке. Там также регулярно пускают клубы дыма,
особенно при нарастании громкости. И в клубе,
и в католической церкви дым вводит людей в своего
рода транс. Мир вокруг внезапно становится расплывчатым, и человек обнаруживает себя в ином
временном континууме. Интересно, те, кто придумал дым для дискотеки, вдохновлялись кадилом?
Связь между обоими ритуалами я вижу и на функциональном уровне. И на церковной службе,
и в клубе происходит попытка на какое-то время
освободить присутствующих от гнета их земного
существования. Через дым они как бы проникают
в иные пространства. Люди вокруг теряют очертания. Реальность словно теряет резкость; всё погружается в мягкий свет. Такой я вижу жизнь на небесах (если такая существует): размытые контуры
и свобода от тягот земной жизни.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]