В другом мире. Заметки 2014–2017 годов

Не раз в адрес музея Фонда Louis Vuitton, постро­енного архитектором Фрэнком Гери, звучала кри­тика под лозунгом, что искусство не может быть предметом роскоши. И хотя я всецело разделяю идею, что официальные культурные институции не должны подчиняться влиятельным частным фондам, я считаю, что подобная критика основы­вается на (неверном) предположении, будто произ­ведения искусства должны быть полной противо­положностью предметам роскоши. Критикующие особенно возмущаются тем, что сегодня худож­ни*ц нанимают для оформления люксовых бутиков или что в музее Фонда сумки Louis Vuitton выстав­ляются по тем же правилам, что и произведения искусства. В своей книге «Высокая цена» я ста­ралась подчеркнуть как родство между люксом и искусством, так и их различия. Можно сказать, что отдельное произведение искусства создает определенную предпосылку для люкса. Люксовые товары не в последнюю очередь ориентируются на искусство, потому что преподносятся как штуч­ный товар с историей и создателем (например, Louis Vuitton). Как произведение искусства тесно связано с именем своего создателя, так и люксо­вый товар стремится распространить с помощью имени дизайнера ауру исключительности. Хотя в реальности, как правило, он не является штуч­ным и производится в промышленных масшта­бах. И наоборот, у произведения искусства много общего с предметами роскоши: оно тоже не слу­жит рациональным целям и влияет на социальный престиж владел*ицы. Хотя, конечно, произведе­ния искусства претендуют на символическое зна­чение и ассоциируются с неким приобретением

Словно королева, вышагивает Мадонна по сцене в длинной мантии, которую несут ее лакеи­танцоры. Мы слышим что-то вроде мотивацион­ной речи, обращенной к зритель*ницам, в которой певица призывает их любить себя, не хотеть стано­виться кем-то другим, не бояться и не задаваться вопросом, что подумают о них другие. При этом ее послание не быть похожими на других звучит парадоксально, ведь сама она как раз и живет бла­годаря тому, что она пример для подражания для своей фан-базы. Ее успех не был бы таким гран­диозным, если бы многие женщины ее поколе­ния не узнавали в ней себя и не ориентировались на нее. После этой прелюдии Мадонна начала петь свою новую песню Living for Love, но запуталась в мантии и упала назад с довольно высоких ступе­нек. Она сразу же поднялась и продолжила петь, хотя и была в шоке. Тут возник неловкий момент, когда голос Мадонны пропал и был слышан лишь бэк-вокал, что вызвало ужас у танцовщиц и танцо­ров. Однако затем ее голос вернулся как ни в чем не бывало. Всё это можно было бы принять за удач­ную постановку для песни, смысл которой в том, что Мадонна, несмотря на частые падения (например, из-за любовных страданий), всё равно продолжает свое дело. «I will carry on», — так звучит припев этой песни, который теперь приобрел буквальный смысл: даже упав с лестницы, она продолжает петь. Мадонне часто удавалось сделать из личной ситуации и настроения нечто универсальное, с чем можно соотнести свой опыт. Сила исключительной женщины, которая никогда не сдается, как будто передается слушатель*ницам через эту песню. У них в результате появляется ощущение, что они

тоже так могут. И эта энергия вдохновения — глав­ный секрет хороших песен Мадонны: в них спря­тан потенциал, который работает даже спустя годы, как, например, в треке Celebration. Возможно, их секрет также в сильно выраженных католи­ческих мотивах, которые всегда меня поражали в ее песнях. По крайней мере, в ее новом альбоме речь постоянно идет о грехе, прощении и воскресе­нии. О связи ее текстов с религией можно говорить однозначно как минимум с альбома Confessions on a Danceoor («Исповедь на танцполе», англ.), хотя исповедальня и была заменена здесь клубом и танцполом, что создало некое дистанцирование от института Церкви. Очень часто религиозные мотивы ее текстов симбиотически переплетаются с неолиберальными идеями. Это заметно по таким формулировкам, как «Ты сможешь, если ты этого хочешь» или «Твоя цель близка». Мадонна таким образом внушает, что ее путь исключительной женщины открыт и перед другими. В реаль­нос ти же всё, конечно, наоборот: именно потому, что она успешно занимает место исключительной женщины, другие — если мыслить структурно — уже не смогут его занять. При этом забавно, что ее песни-признания зачастую содержат в себе идею отказа от психоанализа. В них постоянно присутствует посыл перестать держаться за прош­лое и зацикливаться на проблемах и начать смот­реть вперед. Между отказом Мадонны признавать влияние прошлого на настоящее и католическими мотивами песен, происходящими из ее детства, я вижу противоречие, создающее неразрешимое напряжение в текстах песен. Занятно, что голос Мадонны словно не стареет, хотя, возможно, это лишь результат цифровой обработки.

Гостей на ужинах, посвященных открытию выста­вок, рассаживают в соответствии с определенной иерархией. Нередко в самом углу ставят неболь­шой столик для сотрудн*иц галереи, к которому подсаживают наименее авторитетных куратор*ок и критик*есс. Центральное место за самым важным столом занимает, конечно же, выставляющ*аяся художни*ца в сопровождении владел*ицы галереи и богатых коллекционер*ок. Как при дворе, важ­ность персон уменьшается с каждым следующим столом — и так вплоть до тех простых смертных в углу. Вчера, во время одного из таких ужинов, мне впервые пришла в голову мысль, что подобная рассадка не только отображает иерархию в мире искусства и воспроизводит ее, но и предотвра­щает нежелательные знакомства и пересечения. Когда, к примеру, очень богатая коллекционерка сидит на таком ужине рядом с владелицей галереи и общается в первую очередь с ней, то другие гости уже не могут завязать с ней разговор, посоветовать ей что-то или даже продать. Выходит, принцип рассадки гостей цементирует протекционистскую систему. Критики и критикессы играют в ней марги­нальную роль. Хотя в последние годы в мир искус­ства проникают законы культуры селебрити, и всё чаще на подобных вечерах наряду со специализи­рованной прессой появляются и лайфстайл-журна­лист*ки. Люди из фешен-кругов также становятся желанными гостями. Теперь общественный поря­док, установленный рассадкой, хоть и нельзя пол­ностью опрокинуть, но можно хотя бы слегка нару­шить, пересев на другое место. Поэтому во время десерта гости наконец начинают свободно пере­двигаться и садиться на другие места. Раньше они

наблюдаем. Восхождение кроссовок к фешен-еди­нице началось с люксовых бутиков, в которых пред­лагались особенно дорогие модели. И продав*щицы, которые годами должны были носить каблуки, теперь ходили в кроссовках. На социально-ан­тропологический подтекст этой моды указал сам Лагерфельд, когда заметил, что модели в кроссовках передвигаются совсем иначе и намного легче спуска­ются по лестницам. Вместе с этим опытом телесной свободы приходит нежелание впредь мучить себя высокими каблуками. Однако женщины, кажется, понимают, что за подвижность и удобство им при­ходится расплачиваться ростом. Хотя этот недоста­ток компенсируется слегка пружинистой походкой, которая выглядит намного привлекательнее, чем напряженное балансирование на шпильках. На опре­деленные мероприятия — ужины и конференции — я предпочитаю надевать, как и прежде, туфли или сапоги с небольшим каблуком. Конечно, здесь я могу говорить только за себя, однако в таких ситу­ациях туфли на каблуке — благодаря увеличению роста — придают мне уверенности. Когда же я в буд­ние дни отвожу дочь в школу или ношусь по делам, то всегда надеваю кроссовки. У Изабель Маран есть, кстати, модель кроссовок со встроенным «спрятан­ным каблуком», который решает проблему с ростом. Но, к сожалению, по форме этих несколько нелепых сникеров сразу понятно, что там спрятан каблук. На улице сейчас носят кроссовки даже те женщины, которые по утрам в строгих костюмах спешат в офис. Кажется, днем больше никто не хочет нервничать из-за высоких каблуков. Возможно, многие также узнали, что ношение каблуков способствует валь­гусной деформации большого пальца. Ее можно пре­дотвратить, отдавая предпочтение плоской и удоб­ной обуви. Однако вряд ли самых разных женщин привлекает в кроссовках лишь один функциональ­ный аспект. Ошеломляющий успех этой моды связан со скрытым в ней освобождающим эффектом, кото­рого, похоже, все так ждали. Посмотрим, надолго ли с нами эта мода на удобство.