В другом мире. Заметки 2014–2017 годов

я оцениваю негативно, повествование из-за этого скачет с одного на другое и страдает от отсутствия структуры. Многие идеи просто поверхностно упоминаются, но не разворачиваются; он никогда не останавливается на какой-то теме. Несмотря на это, я подумываю посетить его как-нибудь, если он, конечно, еще меня помнит, так как он не упо­минает моего имени в главе про детей на радио.

мне кажутся. Тот факт, что мы друзья и я помогаю продавать его работы, часто рассматривается как признак моей предвзятости (или коррумпированно­сти?). Однако представление о совершенно незави­симой критик*ессе есть не что иное, как фантазия. Так же, как в XVIII столетии, сегодня все критики и критикессы друг с другом знакомы, берегут чув­ства своих колле*жанок или оказывают дружес кие услуги. Однако это не означает, что обоснованные замечания с относительно дистанцированной пози­ции больше невозможны. Критика может быть работой дифференциации и оценки при условии участия. Однако вернемся к выставке Мерлина. Уже ее название спровоцировало дискуссию, так как при слове «бизнесвумен» возникает образ занятых и ориентированных на карьеру предприниматель­ниц. На картинах же, представленных на выставке, мы видим ряд сексуальных женщин, стоящих спиной к зрителю перед зеркалом, а в отражении всегда изображен один и тот же мужчина в пид­жаке. Попытка обнаружить в этих женских фигурах «деловитость» или «силу» очевидно натыкается на нечто одинаковое и взаимо заменяемое, и эту взаимо заменяемость желаемого как раз и пред­ставляет эта мужская фигура. Ее странное появле­ние вносит элемент индивидуальности и отличия в однообразие этих бизнес-сцен. То, что именно изображенные женщины думают о себе как о биз- несвумен, доказывает их взгляд, обращенный в зер­кало. То, чем мы являемся (или то, что мы видим в себе), не более чем наша фантазия: это немате­риально. Но большую площадь картин занимают именно женские фигуры, а одинаковая мужская фигура есть лишь отражение их взгляда. Очевидно, этот мужчина — часть их воображения. Поэтому критикуют эти картины — несколько поверхностно, как я считаю, — за то, что женские фигуры якобы в очередной раз изображены пассивным объек­том мужского вожделения, в то время как мужская фигура наделена суверенным взглядом. Отчасти это справедливый упрек. Мужская фигура символизи­рует мужчину и его привилегии. Потому что именно

она непосредственно смотрит на зритель*ниц, а взгляд женских фигур зафиксирован на их соб­ственном отражении. Формально здесь много спря­тано от предыдущих работ Карпентера, поэтому эти картины можно рассматривать как аллегорию на нарциссического художника, который идентифи­цирует себя непосредственно со своими объектами. Карпентер, таким образом, не скрывает, что нахо­дится в компрометирующей позиции мужчины­художника, который изображает привлекательных женщин. Однако вместо того, чтобы демонстри­ровать свою превосходящую позицию, он показы­вает сложное, не лишенное проекций взаимоот­ношение между художником и его сюжетом. Я бы пошла еще дальше и заявила, что именно женские персонажи картин обладают здесь символической силой действия. В конце концов, именно они, пусть и одетые в соблазнительное нижнее белье, видят в зеркале желанного мужчину в деловом костюме. То есть они не просто пассивный объект наблюде­ния, но они как раз таки и являются активно прое­цирующими субъектами. Кроме того, с этой серией картин нельзя обращать внимание лишь на то, что там изображено: это не сильно поможет в долго­срочной перспективе. Техника живописи указывает, по моему мнению, на то, что их содержание нельзя воспринимать буквально, оно стоит в некоторой степени в кавычках. Определенные детали, такие как кажущаяся неестественной оранжевая тень от ягодицы, подсказывают нам, что эти изображе­ния были срисованы с фотографий (и их освеще­ния). Формально они также напоминают фотосес­сию из-за своего серийного характера, поэтому тут демонстрируется медианаучное видение того, как одно средство коммуникации (живопись) находит свое отражение в другом (в фотографии). С точки зрения цветового решения эти картины воссоздают эстетику Инстаграма под влиянием современных условий цифровой экономики. Получается, что серия Карпентера одновременно говорит о многом и не подлежит однобокой трактовке, что каждый раз восхищает меня при встрече с ней.

формы. Тут Хегеман добавляет, что ей совершенно не нравится йога, потому что это спорт, разоб­щающий людей. Ее мнение о состоя щем из двух крайностей мире женщин я не разделяю. Да, если судить по школьному окружению моей дочери, между целеустремленными, независимыми девуш­ками и девушками, которые в первую очередь хотят нравиться мальчикам, нередко лежит пропасть, однако есть и смешанные формы, то есть девушки, которые и амбициозны, и хотят нравиться одновре­менно. И нравиться не только юношам, но и дру­гим девушкам и самим себе, поэтому они ухажи­вают за собой и уделяют много внимания своему стилю. Среди женщин, которые занимаются йогой, есть, конечно, и амбициозные и финансово неза­висимые женщины, а не только «самки», настро­енные на построение отношений. Представление Хегеман о йоге как о разобщающем спорте тоже кажется мне большим упрощением, так как йога — это в том числе и напряжение между «работать над собой на коврике» и нахождением с другими людьми в одном пространстве, непосредственный обмен энергией с окружающими. Люди, которые занима­ются для себя, дома, всё равно связаны с сообще­ством йоги, которое их мотивирует и объединяет. И меня привлекает именно эта смесь из сосредото­ченной работы с телом и обменом с сообществом. Вот почему я так редко достаю коврик дома одна: мне не хватает мотивации и контакта с другими людьми.