В другом мире. Заметки 2014–2017 годов

будто речь идет о феноменах, способных объяс­нить и легитимировать собственную художествен­ную практику. Конечно, существует связь между возникшей из-за общественного давления личной болью и творчеством в этой ситуации, однако в лучшем случае искусство не ограничивается (так называемой) идентичностью или страдани­ями человека, но возникает в связи и с другими факторами. Мне объяснили, что этот массивный поворот к личному опыту художни*ц стоит пони­мать как реакцию на многолетнее доминирование в Ванкувере концептуальных фотографических и кинематографичных практик, когда любая эмо­циональность подавлялась. Если не брать в расчет сомнительный характер этого описания, не учи­тывающего смешанные формы, оно все-таки объ­ясняет силу стремления к признанию у тамош­них художни*ц, которая похожа на «возвращение подавленного». В принципе, трудно что-то возра­зить, когда художни*цы осознают себя «поломан­ными объектами», травмы которых, конечно же, влияют на их творчество. Проблемы начинаются тогда, когда творчество ограничивается только проработкой травматичного опыта и психических проблем. Ссылаясь на разные виды дискримина­ций, с которыми они столкнулись, художни*цы исходят из того, что понятны себе, что, конечно, является ложным выводом, так как никто — даже они сами — не знает, что именно с ними произо­шло и почему. Поэтому они могут описать свою мотивацию лишь приблизительно. Мне также показалось занятным то, как глубоко терапевтиче­ский жаргон проник в искусствоведческую среду. Все внимательно слушали друг друга и старались не говорить ничего такого, что могло бы ранить другого. Как бы ни приветствовалась эта возрос­шая чувствительность к резким словам, однако нередко это приводит к избеганию конфликтов и разногласий, которые, между прочим, можно озвучивать с полным уважением к другим людям. В то время как художни*цы смещают фокус на лич­ные переживания, они упускают из внимания

Всегда неловко включаться в подобные дебаты в общественном пространстве, потому что ты сразу попадаешь под раздачу. Поэтому я долго сомнева­лась, прежде чем написать эту заметку. Всё стано­вится несколько сложнее, когда в как будто поли­тически правильной позиции обнаруживается сомнительная обратная сторона. То есть, вне вся­кого сомнения, это политически правильно — осу­ждать сексуальные домогательства конкретных мужчин в позициях власти из сферы культуры (как, например, в случае с Найтом Ландесманом). Однако это осуждение поведения отдельных лич­ностей очень быстро может превратиться в поток необоснованных доносов, к которым тяготеют ско­рее правые. С социальными сетями похожая ситуа­ция: с одной стороны, они доказали свою состоя­тельность как важная площадка, которая позволяет большому числу женщин иметь голос и рассказать о случившихся домогательствах. С другой стороны,