В другом мире. Заметки 2014–2017 годов

вроде любовных отношений с безжизненными объектами, которые стоит либо продолжить, либо закончить. По ее мнению, нужно не просто время от времени расставаться с хламом, но один-един­ственный раз по-настоящему провести уборку по ее системе, которая — как она обещает сво­им читатель*ницам — сообщит новый взгляд на жизнь. Ее книга нацелена на западную аудито­рию: благодаря уборке и сортировке в своих за­ставленных вещами квартирах люди должны вновь обрести (фантазийное) чувство контроля над своей жизнью. По моему опыту, этот психологический эффект уборки действительно существует. После нее мы чувствуем себя более упорядоченными, легкими, как будто лучше понимаем свою жизнь. В связи с тем, что квартиры в крупных городах ста­новятся всё меньше (и всё дороже), Кондо, по сути, призывает своих читатель*ниц подстроиться под эту неприемлемую ситуацию и просто избавить­ся от бόльшей части своего имущества, прежде всего от одежды и книг. В качестве метода отбора она предлагает поразмыслить, приносит ли та или иная вещь радость. Словно размещенные в шкафах и на полках вещи — это люди, и нужно разобраться, хорошо ли нам с ними и привносят ли они в нашу жизнь тепло. Я воспользовалась этим методом и обнаружила, что, задавая себе этот воп рос, дей­ствительно легче расставаться с вещами. Дурацкие подарки, от которых вы раньше не решались изба­виться, теперь можно выбросить с легким сердцем. К сожалению, для книг у Кондо нет отдельного метода; мысль, что книги могут быть рабочим ин­струментом (например, для ученой), не приходит ей в голову. Поэтому она советует избавиться как минимум от двух третей всех книг. Если бы я так грубо обошлась с моей библиотекой, то мне при­шлось бы отказаться от моего способа работы с прочитанным. Передача одежды, например детям или нуждающимся, также у нее не предусмотре­на. Вопрос, который я регулярно себе задаю, — а не подойдет ли однажды мой гардероб дочери — для Кондо является всего лишь откладыванием

Сегодня преподавательница йоги рассуждала о раз­нообразии ролей. В современном обществе у нас их слишком много: роль дочери или сына, возможно, у кого-то роль матери или отца, роль работницы или работника и так далее. При упоминании роли

Сразу вспоминаешь ребенка, который с гордостью хвастается своей башенкой из кубиков. В какой-то момент Трамп начал абсурдно утверждать, что обязал себя не говорит с детьми о бизнесе, кото­рый те ведут от его имени. Этот обет молчания кажется особенно смехотворным, если подумать о том, что его дети, конечно же, выиграют от того факта, что их отец стал президентом Соединенных Штатов, а Трамп, безусловно, и дальше будет в курсе всего, что дети делают с его бизнесом. Симптоматичным и особенно протофашистским видится мне то, что он никогда не аргументирует, а ведет свою политику аффектов. Ему в конеч­ном счете важно лишь, кто в его глазах «класс­ный парень», то есть нравится ли ему кто-то как человек и нашел ли он с ним общий язык. Все международные отношения сведутся в таком слу­чае к вопросу чистой симпатии. Трамп, как и все деспоты до него, использует для собственной политики аффектов прогрессивные медиа. Свои остроты он публикует в Twitter — одной из самых передовых социальных сетей, а Адольф Гитлер в свое время использовал передовые для своего времени технологии радио и кино. То, что поли­тика Трампа в первую очередь зависит от таких настроений, как обида или гордость, заметно даже по его мимике, которую потрясающе копирует в своих пародиях актер Алек Болдуин. Как и герой известного фильма «Образцовый самец», Трамп сжимает губы и вытягивает их трубочкой, из-за чего его лицо кажется более моложавым. С одной стороны, это модельное выражение делает его образ совершенно гротескным, с другой — оно на сто процентов отвечает законам культуры селе­брити, продуктом которой он и является.

Дональда и его легендарное высказывание «Вы — фейковые новости». И хотя в истории искусства уже не раз бывало, что художни*цы отзывали свое авторство (например, Роберт Моррис отме­нил эстетическую ценность одной из своих работ 1963 года, опубликовав «Положения об эстетичес­кой отмене» (Statement of Aesthetic Withdrawal, англ.)), однако любая попытка отменить эсте­тичес кую ценность работы (как у Морриса) или ото звать авторство (как у Принса) лишь позитив­ но сказывается на повышении стоимости данного произведения. Подобный рост ценности пред­стоит пережить и портрету Иванки, особенно если учесть появляющиеся вокруг него исто­рии и легенды. Попытка Принса лишить портрет авторства приведет лишь к его удорожанию, и, ко ­нечно же, он еще надолго останется в сознании людей работой Принса. Но в моменте ее автору как будто важнее обозначить символическую ди ­станцию от Трампов, и это, конечно, его право. Чтобы подчеркнуть серьезность своего решения, Принс якобы перевел Иванке обратно получен­ные от ее агента тридцать шесть тысяч долла­ров. В своей попытке откреститься от Трампов, а вместе с ними и от консервативной сферы респу­бликанцев Принс не замечает, что граница между миром искусства для избранных, к которому он принадлежит как успешный на рынке худож­ник, и этой консервативной политической средой довольно размыта. И нужно исходить из того, что многочисленные работы Принса коллекцио­нируют и будут коллекционировать те, кто под­держивает Трампа. Кроме того, Принс находится в привилегированной позиции: он в состоянии вернуть заплаченные за картину деньги. Это при­вилегия, которую подразумевает подобный жест и которую он не замечает. Конечно, его символи­ческое дистанцирование от Трампа — это лучше, чем ничего, однако основывается оно на личной попытке «откреститься», которая не замечает структурных перекличек между миром искусства и миром Трампа.