Художественно-философское осмысление проблем человека в осетинской прозе 60-80-х годов XX века. Монография

81

ленной мере можно сказать, что она представляет лирическую прозу, воплощающую в себе «национальную духовную энергию» (Г. Ломидзе) на данном этапе нашего общественного самосознания.

Повесть построена как воспоминание взрослого человека о своем детстве, которое пришлось на суровые военные годы. Так, сквозь, казалось бы, сугубо личные восприятия автор стремится представить национальную жизнь на определенном этапе истории во всей ее сложности, драматической полноте и психологической многогранности, высветить все грани всенародного духовного опыта, обогатившего юную неокрепшую душу подростка светом истинного добра и человечности, мудрости и красоты. Драгоценный опыт этот, по сути своей, несет

всебе зерна национального и исторического самосознания народа, пронизанные нравственно-этическими императивами сурового времени.

Надо сказать, что уже в самом творческом замысле повести присутствует идея эпического, идея всеобщности единичной судьбы, идея всенародности, когда в эпоху военной действительности личная жизнь и частная судьба каждого отдельного человека подчинялись единой логике, – логике победы в этой жестокой бесчеловечной войне, логике трагических потерь и нравственных обретений. Писатель стремится философски осмыслить всю историю народа, которая слилась для него с кратким мигом суровой военной поры, когда сконцентрированно и

всжатом виде особенно остро проявилась вся духовная мощь, духовная «предметность» нации.

Но эпическое качество такого рода по-новому формируется индивидуальным поэтическим сознанием автора. И новые грани эпического здесь, безусловно, обусловлены глубиной и масштабностью социального осмысления суровой военной действительности, ее объективной значимости в судьбах родного народа. Эпичность авторского мышления проявляется довольно

82

разнообразно и, прежде всего, в стремлении выделить и масштабно обозначить все важное, существенное в жизни народа.

Это значительное в народном бытии тесно переплелось с личным, индивидуальным жизненным опытом мальчика: по мере взросления, духовного мужания подростка расширяется мир его социальных связей. Первые уроки доброты и красоты человеческих отношений, жизненной мудрости мальчик получает от матери, – великой труженицы Дзыцца, чью печальную улыбку и скупые ласки воспринял как лучшую награду, похвалу, как одобрение. Для мальчика, как и для самого писателя, в этих связях отцов и детей сокрыты поиски «архе» - начало начал. Жизнь народная начинается и кончается не индивидуальным бытием, не жизнью отдельного человека: она – как полнокровная река, чьи воды щедро поглощают каждый отдельный ручеек, вливающийся в нее. Однако общая чистота и успокоительная прохлада потока зависят от чистоты и качества каждого ручейка, ее наполняющего. Дзыцца, простая неграмотная горянка, всю свою жизнь занимается нелегким сельским трудом на колхозном поле. И этот нелегкий труд, само безрадостное бытие этой женщины, особенно в пору военной действительности, роднит ее с родом человеческим, со всем советским народом. Перед глазами подрастающего сына и двух малолетних дочек все время незримо присутствует образ материтруженицы, Дзыцца, которой нет ни минуты покоя. После напряженного трудового дня она сломя голову бежит домой: спешит к детям, которые целый день предоставлены сами себе. Чуть свет – она опять торопится в поле, а ведь надо еще и с домашними делами управиться. И как только она везде поспевает, удивляется не по годам мудрый, рано повзрослевший, рассудительный сын.

В глазах детей мать, простая осетинка, великая труженица, пользуется безграничным авторитетом и любовью. Дети, не обладающие богатым жизненным опытом, все же чутким сердцем

83

своим понимающие всю сложность происходящего. И масштабы человеческой личности ими выводятся из степени соразмерности конкретных поступков и поведения человека со сложным характером военного времени. Поэтому, не умея выразить словами всю сложную гамму своих чувств, не умея дать оценки происходящему, дети все же трогательно самостоятельны и довольно оригинальны. Вспомним, с какой радостью маленькая Дунетхан приготовила подарок для любимой Дзыцца: пучок спелой пахучей земляники, перевязанный гибкой, тонкой лозой, – любимое лакомство деревенских детей суровой военной поры, когда и еды-то вдоволь не было.

Глядя на мать, великую труженицу, и мальчик не может сидеть сложа руки. И он на себя взваливает часть материнских забот. Надо и за Бади уследить, и Дунетхан из виду не терять, и дом караулить, и не забывать об ягнятах и телке, и приглядывать за вишней, чтобы ее никто из мальчишек не оборвал. И все это надо делать хорошо, с особенным усердием, чтобы вечером не бояться взглянуть Дзыцца прямо в глаза. Так мальчик под влиянием матери начинает приобщаться к великому грузу человеческой ответственности, к великой тайне человеческой любви и взаимопомощи. Все, что делают дети, все свои конкретные поступки и действия, они пытаются оценить, прежде всего, с точки зрения матери. И это не случайно: первые уроки человечности они получили от нее, в ней впервые узнали человеческие черты и качества. «Хороший человек» – вот важнейшая похвала, звучащая в устах матери, нравственный, этический идеал, утверждаемый ею в жизни всем своим поведением, образом жизни; важнейший нравственный критерий, на который она ориентируется всю нелегкую вдовью жизнь, считая праздное, беспечное существование недостойным человеческого звания. Она и в памяти сына сохраняется как вечная труженица, великая, добрейшая и прекрасная матерь человеческая. Не суетливая, скупая на слова и похвалы, а в военное лихолетье

84

и на улыбку, она молча, сохраняя горское достоинство и какуюто даже царственную величавость, выполняет свой обыкновенный человеческий долг. Изо дня в день совершает одно и то же. Утром, когда только светает и дети ее сладко спят, спешит она в поле, прихватив с собой скудный обед. Целый день, не поднимая головы трудится в обед, стараясь сэкономить часть хлеба, который припасет для детей на ужин. Проработав весь световой день, поздно вечером спешит домой к детям. В эту пору материнское сердце особенно беспокойно, и хоть натруженные за день ноги плохо слушаются, спешит она к малышам своим. Накормив детей, прибрав дом, переделав домашние дела, усядется мать напротив детей, и те, не сговариваясь, начинают свой рассказ о том, чем занимались днем, что удалось сделать всем хорошее, а что удалось хуже. Дети, угадывая беспокойство матери, старались целый день вести себя хорошо. И если вечером материнское лицо озаряла скупая улыбка, а морщинки на лбу разглаживались, дети бывали поистине счастливы. Эта атмосфера духовной связи детей и матери в пору военной действительности роднит их со всем народом, со всем родом человеческим. И эти постоянные, повседневные, будничные заботы приобретают статус эпически масштабных, всенародно значимых событий, цель которых – сохранить себя не только физически, но и нравственно, т.е. нравственную чистоту в себе, человечность. А это куда труднее, чем сохранить себя физически.

И в этом стремлении матери сохранить детские души в первозданной чистоте и возвышенном благородстве, как и в ее гуманистическом мироощущении, отражается эпическая масштабность, значительность военного времени, но только не трагическая безысходность его, а напротив: непобедимость его, ибо духовная мощь народа, победившая и вдовьи слезы, и сиротскую долю, свидетельствует о неистребимости запаса человечности, доброты, вообще добрых начал в человеческой жизни. Отсюда и убедительность идеи беспрерывности, бесконеч-

85

ности жизненного процесса на земле, утверждаемая писателем как важнейшая истина бытия. Так, образ матери в творческом сознании автора сохраняется в определенном ценностном плане этического мировосприятия: для нее, а значит и для ее сына, ибо он прежде всего ее духовный наследник, самым главным в жизни становится само бытие, земная жизнь во всех ее основных проявлениях. О такой ориентации говорит и нравственноэтическая направленность сознания мальчика, память которого цепко сохранила главное, важнейшее в их военном житьебытье, отметав все второстепенное. Но вот что основное ему пришлось пережить и перечувствовать, познать и увидеть. Военное лихолетье, друзья и враги, – все это давало уроки жизни, нравственно и духовно обогащало жизненным опытом, заставляло во всех ситуациях делать правильный выбор. По-разному складывались отношения мальчика со сверстниками: Цараем, который, как и он сам, не любил «пасовать» ни перед кем, у них зародилась большая трогательная дружба. Гыбытт, который был как бы мальчиком на побегушках у более сильных, вызывал в нем презрение, жалость. Не любил он братьев Пысыра и Халасби, отличающихся какой-то особой грубой силой, тем, что натравливали всех друг на друга, все время старались юлить и хитрить. Отношения эти, довольно пестрые и многообразные, формировались постепенно и в становлении личности мальчика, его мироощущении сыграли значительную роль, как и все то, что происходило с ним или с его окружающими. Собирая землянику, братья Пысыра и Халасби домой не приносили ни единой ягодки, тогда как он, сын ДЗыцца, самые крупные ягоды откладывал, чтобы взять домой: для него была так естественна сама мысль, что, если любишь родителей, сестер, то хочется сделать им что-нибудь приятное. И он всякий раз удивлялся, как это братья не догадываются хотя бы отцу понести горсточку: мачеху свою, женщину сварливую и не очень ласковую, они не любили, даже побаивались ее. Как-то, когда

86

ребята весело играли, выскочила эта самая Кодина и грозно позвала братьев. Те без единого слова бросились бежать впереди мачехи. Глядя на их безропотную трусцу, мальчик даже забыл о своих обидах, ими нанесенных: он никогда не думал, что ктонибудь способен так напугать братьев Пысыра и Халасби. Если уж мачеха на улице так с ними разговаривает, можно представить, что она с ними дома вытворяет! Так постепенно происходит постижение подростком жизни, а вместе с ним и осознание им многих сложнейших житейских понятий. Он начинает постигать, что же сделало этих братьев такими грубыми, душевно черствыми, порой даже жестокими, что заставило их юлить и хитрить. Мальчик вдруг понял, что это было своеобразной формой детского протеста против жестокости взрослых, неприятие ее, неумелая реакция братьев на неблагоприятные обстоятельства сиротской доли. И потому, когда старший из них, Пысыра, уехал, а младший остался совсем бесприютным, со своей невысказанной болью и ностальгией по простому человеческому теплу и ласке, первый, кто протянул ему руку дружбы, был мальчик, сын Дзыцца, который прежде сам же много обид видел от грубых, задиристых братьев.

Большую искреннюю дружбу питал он к Цараю. Даже по прошествии многих лет, ничто не казалось ему таким сладким, как чурек, который он принимал из рук Царая в голодные послевоенные годы. Царай с такой охотой делился с ним своим куском хлеба, что отпади, скажем, в этом нужда, он бы пожалуй даже огорчился. Бывало, он разломает чурек пополам, прикинет на глазок, который кусок больше, для точности взвесит его на руках, после чего всегда протягивает другу большую половину. Покончив с этим делом, он опять полезет в карман, на этот раз за чесноком и солью… Так жизнь преподносила мальчику еще один урок.

Детская память цепко сохранила разные моменты невеселых военных лет. Но война войной, а человеческая жизнь брала

87

свое. Дети жили своей, только им понятной, жизнью, радовались, огорчались, ссорились, ругались, опять мирились. «Ребята развели костер. Ничто нас так не сближает, как пламя пылающего костра. Как ни ссорились мальчишки, как бы ни были разгорячены игрой, как бы ни обижались друг на друга, возле тепла и света костра все распри вмиг забывались», – вспоминает рассказчик [186-209].

Так, костер превращается в существенный символ, раскрывающий этически значимый, вселенски значимый смысл военной эпохи, все сущее подчинивший своей логике и динамике. Через повседневные же приметы бесхитростной мальчишеской дружбы автор доносит до нас глубинный, внутренний смысл эпохи.

Будучи глубоко лирической, повесть эта все же исследует человеческую сущность не только с точки зрения конкретных требований данной общественной ситуации, т.е. ситуации военной и послевоенной поры, но и в перспективе более обширной, общеисторической. Это не случайно: автор пытается понять, что есть человек и для чего он пришел в этот мир: что он призван умножить, одухотворить, облагородить, а что и искоренить вовсе.

Постепенно на своем личном опыте мальчик, не потерявший еще вкуса и интереса к детским забавам, начинает понимать, что такое труд. Например, труд пастуха, который по представлениям его, самый тяжелый, какой только можно представить себе. Жизнь в глазах мальчика приобретает особый ценностный смысл, когда он начинает понимать вкус пота, испытывает приятную усталость после напряженного трудового дня. Подросток со своим неизменным товарищем по играм и работе Цараем, оказывая помощь колхозу в уборке урожая, возвращается с поля после захода солнца. Ноги у ребят дрожат от напряжения и усталости, но на сердце у них легко и приятно от сознания, что потрудились они на славу, что помогли сберечь

88

колхозу не один колосок пшеницы. Так постепенно юный герой приобретает способность видеть, осязать ценностный, гуманистический смысл труда: он становится не только необходимым средством добывания куска хлеба, но и помогает ему приобщиться к целому, великому роду человеческому, связывает его тысячами невидимых нитей с людьми, дорогими сердцу.

Из куска доски подросток смастерил скамейку и поставил

ееперед воротами дома под тутовым деревом. Но главное в данном случае для мальчика то, что вечерами после работы Дзыцца опускается на нее, слегка передохнуть. Дети окружают

ееи принимаются рассказывать ей о событиях за день. И тот, кому за день удается сделать что-нибудь полезное для дома, считает себя большим счастливцем.

Так, скромный результат детского труда приобретает великий человеческий смысл, служа средством нравственного объединения людей, хотя бы и небольшой группы, - одной семейки. Но любовь к труду, как семейная традиция, как важнейший смысл человеческого бытия, здесь имеет еще и другой, более глубокий смысл; он дает возможность юному герою, вступающему в жизнь, почувствовать себя прежде всего сыном и наследником прекрасной и гордой земли, щедро вобравшей в себя сотни веков человеческой истории, обильные слезы и скупые народные песни.

Мысль эту автор не декларирует, он к ней подводит исподволь, но убедительно, и не случайно: она выстрадана им и стала даже лейтмотивом всей повести. Потому она и представляется нам не просто лирической, хотя в этом ей отказать нельзя, но прежде всего прозой размышления. Писатель как бы задает вопрос: в чем она, сила человеческая, что помогает а обстоятельствах крайне напряженных, требующих сверхчеловеческой духовной помощи, и матери, и сыну; что их связывает так крепко с землей; чем обусловлена прочная их укорененность в реальной действительности? И сам же отвечает: и дети, и мать помо-

89

гают друг другу, умножают силы друг друга. Так, при виде радостно встречающих ее детей у Дзыцца исчезает усталость, в натруженных руках ее вновь пробуждаются силы, и, засучив рукава, она опять принимается за хозяйство.

В художественном мышлении автора эпическая суть понятия «Родина» сливается с глубоко личными, сокровенными чувствами и мыслями, почти интимными его ощущениями. Эта особенность поэтического мира писателя, видимо, идет из творческого опыта всей его жизни: как известно, Музафер Дзасохов – большой и талантливый поэт. Исходя из своего творческого принципа, из личного отношения к богатому жизненному материалу (повесть автобиографична), он стремится создать монументальный образ Родины: маленькой Осетии и большого Советского Союза, ибо им обоим, а вместе с ними и самому писателю, пришлось испытать большие тяготы и страдания военной поры. Вот из этих страданий, личных переживаний, из песен и слез, из запаха мяты и спелой земляники, из щебета неугомонных ласточек и яркого цвета багрово-красных маков, навсегда запечатленных в детской памяти, и складывается монументальный образ Родины, большого и маленького дома нашего, Советского Союза и Осетии.

Так, автор умело использует, «переплавляет» в своем творческом сознании две сферы художественного познания: лирическую и эпическую, которые в данном конкретном случае решают одну, но важную эстетическую задачу: создают образ Родины.

Здесь значительный жизненный материал организуется в художественное целое специфическим миром глубоко личных, интимных чувств писателя, которые по логике связи общего и особенного, т.е. частного, создают художественный мир повести. И это удается автору вполне, так как сам он воспринимает себя как часть эпического целого – народа, перенесшего страшную драму военной действительности. И хоть писатель повествует о жизни и переживаниях одного героя, фактически

90

ребенка, он, этот герой, по праву представительствует весь народ. В этом и заключается его типичность: он представляет собой целую эпоху, поколения.

Эпический характер повести подчеркивается и своеобразием сказовой формы повествования. «Конечно, временами в нашем доме тоже бывает достаток, но, как говорит Дзыцца, мы орудуем большой ложкой до тех пор, пока видит глаз, а потом опять кладем зубы на полку», [186-297], – так начинается повесть. Но сказовая манера свойственна всему повествованию. «Нет, что ни говори, удивительный инструмент осетинская гармонь! Порой мне кажется, что в ней заключена живая, трепетная человеческая душа. Под дивные звуки гармони перед глазами стариков проносятся лучшие годы их жизни, а в сердцах молодых ярче начинает пылать трепетный огонь» (186307). Такая доверительная интонация создает особое настроение, передает особое мироощущение, пронизанное глубоким историческим оптимизмом и верой в будущее народа, в неистребимость и непобедимость его богатырского духа. Эта вера мальчика подтверждается в художественной ткани повествования и другими средствами. Когда село захватили немцы, Дзыцца спрятала патефон и он уцелел. Долгое время она не позволяла к нему притрагиваться, говоря, что у многих семей на фронте погибли близкие, а мы, мол, будем крутить патефон. Но теперь сами соседи попросили достать патефон и по вечерам не отходят от него, слушая народную песню о Цола:

Ой, Цола, Цола на танцы не ходит, Урайда да уарайда, гей!

В сказовой манере повествования легко различаются слои и уровни, сами по себе весьма существенные. Эти слои и уровни соответствуют разным голосам: матери, воплощающей образ предков, отцов; сына, соответственно выражающего волю детей, т.е. целого поколения; а вместе они – характер народа, самый дух, самую суть национального. Так, в формуле типа: