Художественно-философское осмысление проблем человека в осетинской прозе 60-80-х годов XX века. Монография

31

ловек прежде всего демонстрирует, чего он стоит как представитель рода человеческого, а не только сам по себе. Осетинская проза показывает, как жизнь всячески и во всех ситуациях убеждает его в том, что маленькая нация и маленький человечек не могут остаться в стороне от истории. Так трактуется ею роль субъективного фактора в историческом процессе.

И так возникает методологически важная проблема – проблема историзма как принципа художественного мышления, предусматривающего осмысление конкретно-исторического содержания той или иной эпохи с позиций современности. С одной стороны, историзм в таком его понимании выражает степень идейно-художественной зрелости литературы. С другой – определяет глубину эстетического познания действительности. Концептуально он выражает стремление литературы осмыслить ведущие тенденции в жизни общества.

Жанровое своеобразие осетинского романа 60-80-х гг. вообще выражается в широком охвате большого круга явлений, требующих определенного объяснения, определенной интерпретации. Историческая же романистика стремится показать исторический, социальный опыт людей, который становится художественным содержанием романа и «организует» его структуру: сюжет, конфликтные узлы и т.д. В осмыслении прошлого историзм - важнейший ценностный ориентир и критерий.

Критерий исторической осознанности в осетинской литературе позволяет раскрыть историческое и национальное самосознание народа. Эпическое мышление показывает, как превращается народ в субъекта активного социальноисторического действия.

Концепция героя, субъекта истории, меняет саму жанровую структуру романа, обогащает и усложняет ее. Эпический характер героя отличается способностью ума и чувств, стремлением объять все происходящее. Увидеть бытие в его целостности и нерасторжимых связях, в свете идеала, т.е. в его поступа-

32

тельном движении к своей важнейшей исторической цели. Эволюция структуры эпических форм познания заметно проявляется в изменении соотношения и диалектики субъективного

иобъективного, в художественном раскрытии многообразия связей человека и действительности, характера и обстоятельств.

Роману, анализирующему значительные, судьбоносные исторические события и их роль в духовном самосознании народа

иличности, свойствен глубокий интерес к социальнопсихологическому исследованию человека, его активного, творческого взаимодействия с миром; присуще стремление осмыслить историческую, жизненную правду через правду характера, в нерасторжимых причинно-следственных связях личных

иобщественных черт. Литература настойчиво пытается высветить духовность, познать то, что запрятано глубоко в душе героя, стремится изучать человека «изнутри», сочетая социальный и психологический анализ. Это, естественно, присуще не только осетинской, но и в равной степени другим литературам народов СССР, России. Чем же в таком случае показателен опыт именно данной литературы? Прежде всего тем, что в ее идейно-художественной практике своеобразно отразился процесс формирования осетинской нации, нового типа духовной культуры, которая родилась в результате сложного взаимодействия народно-этических идеалов с насущными потребностями общественного развития.

Сама жизнь выдвинула идеал социально-активной личности, которая испытывает острую внутреннюю потребность к созиданию новых отношений между людьми. Народ же, – главный герой осетинского романа, - представлен в нем как активная созидательная сила. При этом он особо акцентирует типы, воплотившие в себе основные противоречия эпохи, ее суть. Решение романным мышлением данной творческой задачи расширяет социально-исторический и философский кругозор

33

жанра романа, обогащает его познавательные и социологические функции.

Идейно-художественные изыскания такого порядка не случайны на интересующем нас этапе развития осетинской литературы. В них выражено стремление художественного сознания взглянуть на мир проблемно, эпически масштабно. Осмыслить само возрастание значимости социальных требований к человеку. Чем глубже художественная правда, тем ярче представлено в литературе национальное бытие, по своему размаху эпически масштабное. В поисках ответа на вопрос о том, как соотносится человеческая личность с реальной действительностью, романное мышление стремится создать более углубленную и обогащенную, более масштабную историю человеческой души, емкий национальный характер, отражающий основные противоречия и духовные искания эпохи. Роман выработал свое понимание национального характера как исторически конкретного, социально обусловленного явления, отразившего в процессе своего развития сложную эволюцию самосознания горца.

Эта сложная эволюция отражает новое жанровое качество романа, способствующее накоплению национальных художественных традиций. Осетинское романное мышление, как мы могли видеть на примере романа В. Гаглойты, выработало концептуальный, проблемный подход к истории, целостное восприятие исторического процесса.

В жанровой структуре осетинского романа все сущее обретает свои качественные черты и многозначность. Становится целостной картина национального бытия, формулируются общечеловеческие законы жизни. Это собственно и составляет «зерно» жанра романа, цель и смысл его художественного бытия в структуре национальной литературной системе. Функции его, как мы могли уже заметить из сказанного, довольно многообразны. Роман моделирует реальную действительность, т.е.

34

структурно организует ее художественный аналог. Осетинский роман, как модель социальной жизни, содержит в себе философское и эстетическое объяснение мира и его оценку. Каждый раз при рождении нового романа конкретные законы художественного моделирования действительности приводятся в соответствие с целым жизненным процессом человечества и спецификой горского бытия как части целого. Структурно эта связь «материализуется» в романной жанровой форме. Конечно же, каждая новая веха в историческом бытии народа заметно обогащает романные представления о человеке и мире, ценностные критерии жанровой структуры. Расширяет его философский и эстетический кругозор, раздвигая рамки художественного видения человека в целом. Словом, суть диалектики романной структуры в осетинской литературе не что иное, как формирование нового взгляда на мир, оценка его мирообъяснения. Так появляется познавательно-ценностный смысл жанра романа. Ведь мир познаваемым становится через его конкретную структуру как художественной модели действительности. То есть, осетинский роман акцентирует целостность бытия, его всеобъемлющий характер, через конкретные пространственновременные измерения горской жизни на определенном изломе истории. А они в романной трактовке становятся формами проявления духовной сути, духовной содержательности человеческого мира. Так, своеобразно организованный частный мир национальной действительности однако же «повторяет» все тенденции, процессы и связи, определяющие как конкретную жизнь отдельного человека, так и бытие всего общественного организма в целом. Здесь, в лаборатории художественных поисков романной жанровой структуры, одинаково важны связи, исходящие от большого мира к частному миру и наоборот, от частного – к всеобщему. В основе художественного миросозидания жизненного процесса в романном мышлении лежит эта диалектика. Отсюда следует мнение, что роман надо рассмат-

35

ривать «как художественную форму мира (или самый общий коэффициент этой формулы)» [73-346], выражающие всеобщие законы жизни. А это в принципе и обусловливает его эпический характер, эпический размах и масштабы.

В романе В. Малиева «Дом Сурме» изображена сложная судьба старой женщины, в которой, как в капле воды, отражается нелегкая история нашего народа, перенесшего все тяготы эпохи тридцатых годов и последующих десятилетий.

Письмо, продиктованное умирающей Сурме Зарине, как исповедь, как откровение, объясняющее многое как в характере старухи, ставшей как бы живой, непосредственной совестью народа, так и в реальной народной жизни. Оно поражает своей, леденящей душу, правдой, искренностью, чистотой человеческого сердца и в то же время той мерой, на которую только способен человек в своем нравственном падении, когда только критериями шкурнических интересов ориентируется он в мире себе подобных.

Письмо заставляет задуматься, до каких нравственных высот может подняться человек, если осознает, что он не один в мире, а, следовательно, и надо считаться с интересами и совестью другого; и в какие дебри нравственной пропасти проваливается он, если человек – всего лишь «сам-для-себя».

Конечно же, конкретно этим людям проявиться полностью, в наготе их нравственной сущности, помогли бесчеловечно жестокие обстоятельства жизни народа на рубеже 20-30-х годов. Что это было за время – объяснять не надо: в памяти народа, как и в его бытии, оно оставило глубокие следы, бороздыраны, которые не зарубцовываются.

Созурико, писавший доносы на всех неугодных ему односельчан, погубил таким доносом мужа Сурме, через месяц поругался с Афаем Дзасболовым, отцом профессора Солтана, и пригрозил ему расправиться с ним. Тем временем Сурме, на попе-

36

чении которой осталось два маленьких сына Дзамбулат и Цараг, решила совершить справедливую месть: убить Созурико.

Принять такое, прямо скажем, не легкое и не естественное решение Сурме заставило не только личное горе: обида за себя и детей. Справедливая кара должна была, по мнению женщины, настичь его из-за того, что он опозорил село, мог оговорить других. Стало быть, надо было избавить всех от вражды. Потому и вынесла ему смертный приговор эта маленькая, слабая на вид женщина.

Взяв ружье, Сурме настигла Созурико в лесу и, когда он крутил спокойно самокрутку, прицелилась. Но что-то помешало ей совершить задуманное: женщина, призванная от природы давать жизнь, не может ее отнять.

И еще поняла тогда Сурме: со злом, царящим в мире, надо бороться только одним оружием, - а именно добром.

Однако в ту же минуту она услышала выстрел: месть все же совершилась. Стрелял Афай, испугавшись угрозы Созурико.

Решив, что в убийстве Созурико обвинят Дзамбулата, Сурме прогнала из села старшего своего сына. Символичен последний разговор матери с сыном перед ее скорой смертью.

Женщина, конечно же, и тут верна себе: логика характера героини романа железная. «Я благодарна людям, которые взяли тогда моего малолетнего сына к себе, сделали из него человека, замечает она, только в надежде на этот народ и его благородство я отправила тебя из отчего дома». «Но если ты отвернешься от своего народа, наставляет мать сына, то кто тебе это простит?.. не будет тебе доверия, не назовет тебя народ своим сы-

ном…» [188-83].

Такая позиция матери не совсем понятна сыну: знать имя настоящего убийцы и промолчать, облечь тем самым малолетнего сына своего на страдания, голод, одиночество… «Почему я должен был страдать из-за кого-то?», – не понимает сын. Думать о другом, о чужом тебе человеке и не подумать о сыне?

37

Это не укладывается в сознании Дзамбулата, человека уже пожившего, прошедшего, как говорится, огонь и медные трубы, ставшего большим начальником. Сын, не понимая позиции матери, не приемлет ее. Более того, он облекает в слова, то есть материализует, произносит вслух приговор, который вынесла себе Сурме – жить и умереть в одиночестве. Ведь те, резонно подчеркивает Дзамбулат, из-за которых загубила она себя, детей своих, никогда не придут к ней на помощь, не помогут облегчить ее последний час.

Но сын не удивил этим замечанием мать: она всегда знала, осознавала это, но ведь не из-за людской благодарности решилась на такое: надо было ей прежде всего убить очаг вражды в селе, не дать разгореться пламени.

Судьбе было угодно, чтобы Сурме стала свидетельницей еще одной страшной тайны, которая могла иметь последствия в жизни родного села, не меньше, чем убийство Созурико: это изнасилование несовершеннолетней Олимпиады.

Если первая тайна, которую скрыла Сурме, а именно убийство Созурико, погубила старшего ее сына Дзамбулата, то вторая грозила младшему сыну, Царагу, которого несправедливо обвинили в изнасиловании несовершеннолетней дочери председателя колхоза.

Но сама-то Сурме знала, что сын ее не причем, и опять промолчала. Не желая больше нести тот тяжелый нравственный груз, груз моральной ответственности, она призывает к себе Асланбека, истинного виновника несчастья.

В разговоре с Асланбеком, как ему показалось, старуха хотела вынести кару, а в кару вложить вековое презрение народа к нарушителям святых норм морали.

Горе, когда человек умирает своей смертью, но это горе, без которого наша жизнь была бы не жизнью, а раем. А рай живому человеку не нужен.

38

Поле жизни пашет плуг, который тянут два вола: рождение и смерть, уверена Сурме, кто родился, тот должен готовить себя к смерти… Красиво умереть может только тот, кто красиво жил.

В разговоре с Асланбеком Сурме пытается внушить ему одну мысль, мысль о том, как важно и необходимо человеку избегать возможности делать другому, себе подобному, плохо, причинить боль, а испытаний на жизненном пути встречается всегда много и в разных проявлениях, в виде дорогих вещей, прекрасного женского тела, соблазняющего человека… Ведь фундамент человеческого дома не камнями крепок: камень можно разрушить другим камнем. Дом же должен держаться на справедливости, совести, чести, тогда только, по мнению Сурме, он и будет держаться вечно и будет полон радости и счастья.

…Такой дом всю свою нелегкую жизнь и пыталась строить Сурме, также как и жить исключительно по человеческим нормам морали и нравственности.

Конечно же, Сурме понимает, что уповать только на божью кару и обязательное возмездие недостойным – удел слабых, беспомощных. Она уверена, что с каждым, плохим, безнравственным человеком надо бороться, кто как умеет.

Но что могла противопоставить злу эта бедная женщина, как она-то могла бороться?

А Сурме оказалась очень сильной: она принесла в жертву единственное, что у нее было в жизни: двух своих сыновей, обрекая саму себя и их на немыслимые бесчеловечные страдания, жертвы, одиночество…

Теперь вот на пороге смерти, не жалея ни о чем, Сурме однако же задает себе вопрос: а имела ли она право так жестоко и своевольно, самоправно, как ей кажется теперь, распоряжаться судьбой своих детей?

Не найдя утвердительного ответа на этот вопрос, женщина в своем письме-исповеди предлагает детям своим судить ее строгим, беспощадным сыновним судом: право на это за ними

39

умирающая полностью признает, ведь это и их она обрекла, вместе с собою, конечно, на тяжелые многолетние страдания и муки, на голод, холод и безрадостную юность и на страшное обвинение младшего в насилии над несовершеннолетней.

Теперь же, на старости лет, у порога могилы, уже чувствуя, что часы и минуты ее жизни сочтены, мучается Сурме, не может успокоиться. И больше всего терзает старую женщину, что зло, в борьбе с которым она отдала главное, что она имела – детей своих, их и свое благополучие, можно сказать, принесла их в жертву во имя спасения добра, нравственных основ народной жизни, свой собственный душевный покой и обеспеченную старость, – все еще не уничтожено, не побеждено.

Видимо мало стараний и самопожертвований одного человека: со злом, в каком бы обличии оно не выступало, порой даже и в очень привлекательном, соблазнительном, - надо бороться всем и сообща.

Втом, что корень зла не искоренен, наверно, и вина другой матери – Дайры, матери Солтана Дзасболова.

Вте далекие годы, когда муж ее, Афай Дзасболов, убил доносчика Созурико, она скрыла имя убийцы, пожалела мужа, - а, может быть, больше себя? – Муж ее, отец ее малолетних детей, оказался ей дороже истины, признает теперь Дайра перед судом собственной совести.

Но, однако, будучи нравственно чистой, хотя и слабой, бесхарактерной, старушка горько страдает от сознания собственной ничтожности, и всю жизнь молча и благоговейно восхищается она силой духа Сурме, принесшей в жертву высшей правде и справедливости счастье свое и своих детей.

Иеще одну истину постигла Дайра на склоне лет своих: убедилась, что правда Сурме оказалась выше, мудрее, справедливее. Она же, Дайра, многолетним молчанием своим, сокрытием истины, не принесла ни себе счастья, ни людям. Более того, даже покоя она лишилась. Особенно горько сознавать Дайре

40

то, что даже у собственного сына и снохи не находит элементарного понимания и человеческого участия. Возможно, поэтому не находит и у себя, у собственной совести оправдания собственной жизни, тоже не легкой, конечно. И в этом автор видит большой драматизм судьбы старой, и увы, - одинокой тоже женщины, остро сознающей и свою слабость, беспомощность, и никчемность, неудачливость своей жизни.

…В какой-то миг Сурме, уже ослабевшей в нелегкой предсмертной схватке с судьбой, показалось, что мир, который она создавала, потихонечку созидала шаг за шагом всю свою горькую жизнь, рушится, ибо погибает человеческая честность и совесть. Но тот же опыт собственной жизни подсказал, что далеко не такой уж зыбкий этот мир, ею сотворенный, сотканный из тончайших кружев человеческой доброты, совестливости и благородства. И еще раз, уже с радостным волнением и трепетом юного сердца, вдруг ожившим удивительным образом в дряхлеющем, умирающем теле ее, Сурме осознала, что совесть, доброту, справедливость не убьешь: для этого надо было бы истребить весь народ, а если так, то и терзать себя не стоит. И поняла старушка, что покинет этот мир уже умиротворенной, в согласии с собой, собственной совестью, с миром, ее окружающим все эти долгие нерадостные годы…

Терпит моральный крах еще один антипод Сурме, - молодая красивая, образованная жена профессора Солтана Дзасболова Мадина.

Жизнь героини внешне складывается довольно удачливо и респектабельно, однако судьбой своей Мадина очень не удовлетворена.

Все дело в том, что она, женщина умная, не может не дать себе отчета в том, что постигла ее в жизни, вопреки всем ее ожиданиям и девичьим мечтам, полная неудача. И мучается она, потому что не может полностью еще осознать, кто же