Художественно-философское осмысление проблем человека в осетинской прозе 60-80-х годов XX века. Монография

101

Отношение человека к жизни стало гораздо сложнее и многозначнее, чем прежде, ведь существенно изменились и его представления о добре и зле, любви и ненависти. И это закономерно: меняются нравственные императивы времени. Характер героя становится понятным, когда вдумываешься в своеобразие социальных связей и отношений, в условиях которых он живет. Между ним и его средой сложились исторически определенные отношения, которые и формируют мир его социальных чувств. Задумываясь о жизни, старик Сико приходит в конце концов к весьма важному не только для него, но и для всех нас выводу: смысл человеческого бытия, может быть, единственно в том, чтобы оставлять после себя на земле только лишь плоды добрых человеческих рук.

Размышляя о том, прав ли он был всегда, прав ли сейчас, призывая Аццо к ответу; так ли сложилась жизнь его, как должна была бы состояться человеческая жизнь, старик дает себе по мере сил объективный ответ: да, жизнь прожита, как и следовало. И это сознание делает его почти счастливым, рождая следующий тип поведения: «А если так, то и дальше надо ему совершать честные, добрые дела, чтобы внук Аслан мог им гордиться», – уверен он [184-223].

Как важно бывает иногда человека понять, посочувствовать ему. Покойнику, конечно, все равно, но старику Сико далеко не безразлично, как смерть его, эта жестокая необходимость, которой завершается земная жизнь, будет воспринята потомками. Потому, беседуя с внуком Асланом о том последнем миге для человека, который рано или поздно наступает, он просит мальчика: «Так вот, поплачь немного на моих похоронах, Асланыко, убиваться не надо, не заслуживаю я этого, а вот две-три слезинки по старику уронить можно» [184-195]. Как бы подводя итог своей земной жизни, он испытывает острую потребность в понимании потомками смысла его индивидуального бытия, в общественном признании и оценке содеянного им в жизни, пе-

102

режитого. Хотя Сико и не подал виду, на самом деле было ему очень приятно, когда внук посвятил школьное сочинение «С кого брать пример?» не кому-нибудь, а именно деду. И чтобы скрыть нахлынувшие на него чувства, Сико поторопился перевести разговор на другую тему.

Эту потребность в общественном признании и оценке смысла своего частного бытия, присущего каждому горцу, остро осознает герой.

Но это одновременно и общечеловеческая черта: желать одобрения потомками твоей жизни, признания ее общественного смысла. Тут писатель анализирует и передает диалектику общего, особенного и единичного, - через глубинные, на уровне гносеологических основ художественного мышления, связи общечеловеческого, национального и индивидуального, присущего конкретному человеку, а именно Сико.

В поисках критериев гуманизма и человечности, составляющих основы философско-этической концепции современной прозы, момент этот играет заметную, значительную роль. Старик, воспитанный в духе народной морали и нравственного идеала социализма, имеет свою «программу» человеческой жизни на земле.

Пристыженный внуком за глупые, с точки зрения мальчика, мысли о смерти, Сико, как бы спохватившись, начинает излагать эту свою «программу». «И то верно, – говорит он, – некогда мне сейчас помирать. Тебе еще надо подрасти, школу окончить, а там, глядишь, и свадьба не за горами… Свадьбу я тебе сам справлю, здесь, в нашем сельском доме. В городе какая свадьба? Тесные, маленькие комнатушки, гостей – и тех негде посадить, а уже чтобы спеть во весь голос или станцевать, об этом и не мечтай. Другое дело у нас – простор, воздух!.. Ну, а потом, – старик помолчал, словно собираясь с мыслями, - потом у тебя появятся дети, много детей, не то что у меня одинединственный сын… Эх, вот когда я вдоволь наиграюсь с пра-

103

внуками… Ну, а еще позже, когда я увижу, что все у вас хорошо, жизнь у всех устроена, можно будет и помирать со спокой-

ным сердцем…» [184-105].

Здесь выражена также еще одна черта национального характера, существенная грань: извечная забота старшего поколения о младшем. В традиционных представлениях осетин, в национальной психологии давно выработалась и четко закрепилась одна жизненная аксиома: если человек умер, не успев наставить потомков на путь истинный и праведный, то душа его вовек не находит себе покоя на том свете, мается, мучается, отзывается болью.

Если говорить о своеобразии реализма в современной прозе, то надо подчеркнуть, что оно обусловлено стремлением художественного сознания исследовать глубокие истоки неповторимости, оригинальности национального мира путем анализа того или иного явления, рожденного этим миром, обусловленного его специфичностью. А это стремление дает такое новое качественное состояние, как внутренняя напряженность художественного мышления. Она же в своюю очередь способствует становлению психологизма современной прозы, расширяет ее философский и нравственно-этический кругозор.

Как конкретно происходит этот процесс?

Скажем, художественное мышление анализирует неповторимость, оригинальность того или иного явления. Создавая мир национальной действительности, писатель добивается решения своей творческой задачи разными путями. Так, формируя концепцию национального характера, раскрывая характер старика Сико, автор показывает его в разных ситуациях, в которых раскрываются как общечеловеческие черты, так и национальные и индивидуально-психологические особенности. За едой Сико держался с таким достоинством и важностью, – подчеркивает С. Агузаров, – словно совершал какой-то торжественный обряд.

104

Здесь отражена та широкая, почти эпического звучания, черта, свойственная горцам, черта обстоятельности, неторопливости, сопровождающаяся величавым, полным достоинством взглядом на мир и своего места в нем. За столом, как того требует народный этикет, горец не спешит. Между прочим, и перед тем, как сказать слово.

Конечно же, писатель не идеализирует мир своей национальной действительности, он лишь хочет подчеркнуть, что Сико, характер и привычки которого сложились в этом мире (он весь кажется погруженным в него), видит общечеловеческие начала жизни, которые он несет в себе, понимает и принимает как бы сквозь призму своего национального и индиви- дуально-психологического восприятия. Сико был потрясен печальной историей Сантьяго, когда внук Аслан прочитал ему книгу «Старик и море» Хемингуэя, его мужеством и отвагой. И считая эти черты наиболее ценными в человеческом характере, соотнося поведение старика с поступками и делами лучших людей своего народа, которых он знал, твердо решил, что в жилах этого старика непременно течет осетинская кровь. Надо заметить, что в устах Сико это предположение горца нисколько не умаляет и не оскорбляет национальной принадлежности Сантьяго: просто так, своеобразно, выражает он диалектику национального и общечеловеческого. В герое Хемингуэя, сумевшего так яростно бороться за жизнь, он видит прежде всего человека вообще, человека сильного, непобедимого, себе подобного. Вот почему Сико легко «вкладывает» в уста Сантьяго свои собственные мысли. «Если увижу во сне этого старика, - говорит Сико внуку, спрошу: «Эй, сын земли и моря, потомок славного Урузмага, где ты черпаешь отвагу и силу?» И уверен Сико, что в ответ услышит: «Я черпаю свои силы в земле, поэтому никто не в силах меня одолеть», ведь и сам он, Сико, уверен, что «без земли-кормилицы человеку не жить». Человек сильный, волевой, готовый на самоотверженную борьбу за

105

справедливость, не может быть побежденным, думает Сико, и хоть рыбу Сантьяго съели акулы, он победил. Несмотря на свою укорененность в реальной действительности, старик как бы продолжает жить в мире сказок: они помогают ему решать его реальные, земные проблемы. Так, он вполне искренне отвечает внуку в ответ на возражение о том, что Сантьяго побежден: «Разве побежденному станут сниться львы?»

Каждая национальная культура воспевает прогрессивные общечеловеческие идеалы по-своему, в соответствии со спецификой миросознания, мироощущения своего творца: нации, ее духа, психологии, идеалов, традиций и предрассудков. Это надо учитывать при оценке образов, поскольку поможет правильно расставить нужные акценты в определении масштабов национальной самобытности и глубоко отразить исторически значимое бытие. В определенном смысле и историческую значимость социальной практики. Это даст возможность также проследить, как общее реализуется на уровне конкретноособенного. Конечно, диалектика эта не проста, но она отражает конкретно-самобытную неповторимость создаваемой модели мира. Более того, она раскрывает специфику единства эпохи и общественного развития. Это тем более значимо, что сама по себе социалистическая система ценностей: политических, идеологических, духовных, нравственных, имеет тенденцию к прогрессивному развитию. А осознание, осмысление такой эволюции определенным образом влияет на общественное бытие и национальную психологию, национальный характер, привычки, традиции, что в общем и определяет специфику художественного характера, специфику мироощущения героев осетинской прозы. Так проявляется еще один аспект детерминации характера.

Литература отражает мир и через самочувствие, самосознание человека в определенных социальных обстоятельствах. Это естественный, закономерный процесс, ведь она, как сущест-

106

венный компонент духовной жизни общества, движется, развивается с поступательным ходом общественного развития. И, конечно же, в процессе своей эволюции обнажает те тенденции, – и позитивные, и негативные, которые подспудно зреют в общественном бытии и общественном сознании.

Она ведет специфическими средствами активное социальное исследование жизненного процесса, скрупулезно анализируя не только то, что происходит в реальной жизни, но и стремится высветить, как и почему происходит именно это явление, а не какое-то другое.

Ставя такую задачу перед собой, литература осетинская 60- 80-х гг. постигает, в чем истоки подлинной духовности человека вообще и современника в частности, и что собой представляет шкала высших ценностей человеческой жизни, щедро проявляющих себя не только на войне, так сказать, в экстремальных условиях, но и в относительно благополучное мирное время. То есть ведет сложный художественный поиск того, как человек, – простой, обыкновенный человек, проходит своеобразное испытание благополучием: сдает самый серьезный и ответственный экзамен на звание настоящего человека и какие из высших нравственных и этических ценностей, – и прежде всего человечность, отзывчивость, доброту, – сохраняет в себе, столкнувшись с реальной действительностью.

Если говорить сегодня о явлениях существенных в литературном процессе, 60-80-х годов XX века, то надо заметить, что соотношение осетинской литературы и духовной жизни осетинской нации определено в весьма конкретных историкоэстетических параметрах: здесь как раз выявляется основная историческая связь. При таком подходе, конечно же, ясно, какое большое значение в формировании истоков духовности нации имел нравственный, духовный опыт всех предшествующих поколений.

107

В творчестве М. Цагараева значительное место занимает тема Великой Отечественной войны, которую писатель разрабатывал во всех жанрах: романе, повести, рассказах.

Довольно интересной получилась его повесть 70-ых годов «Наследница», которая наряду с другими произведениями М. Цагараева, можно сказать, «подготовила» в последующем роман писателя «Слепой дождь», вышедший в 80-х годах.

Каждая эпоха накладывает свой отпечаток на образ жизни людей, по-своему «перекраивает» все привычные порядки и каноны бытия. Такова уж власть Времени. Особенно военного времени. Вот и здесь, в селе, жили люди, радовались, огорчались, строили дома, рожали детей, растили хлеб. Но случилась беда: ворвалась война в привычную жизнь села. И отныне все селяне сверяли по ней свой шаг. Молодые мужчины уходили на фронт родину защищать. Остальные же, – женщины, старики, вмиг повзрослевшие дети, жили одним: ожиданием весточки, весточки от своих, весточки о победе. Когда возвращался солдат в село, все с радостью и тревогой бросались навстречу: а вдруг пути-дороги его фронтовые пересеклись с дорогами родного человека. Ведь это лихая военная година обрядила всех одинаково, в солдатскую шинель, уготовив им всем одну и ту же тяжелую судьбу. Но ведь каждый солдат, опаленный войной, прежде всего чей-то сын, брат, возлюбленный…

У старушки Лази жизнь нелегкой была. И теперь вот не легче. Трех солдат проводила из дома: мужа и двух сыновей. И, переступая порог родного дома, прощаясь с очагом, каждый обещал вернуться. Но время идет… Возвращаются другие солдаты, безрукие, безногие, а то и вовсе искалеченные. Вот и сейчас кто-то вернулся. Что же, надо его встретить: радость одного в селе – радость для всех, горе – тоже общее для всех… Пока дочь Уарзета ходила за водой, решила Лази пироги приготовить, чтобы того счастливца приветить. Однако не успела Уарзета вернуться, как скончалась мать: тяжелым для материнско-

108

го сердца оказалось столь тяжкое испытание, как гибель мужа и двух сынов. Получив три похоронки, старая Лази глубоко в ящик стола запрятала их, чтоб, не дай бог, дочь Уарзета случайно не обнаружила. Саму же ее, больное старческое сердце подтачивало это тяжкое бремя.

И вот совсем одна осталась Уарзета. Как жить дальше? Во имя чего?.. – задумывалась она не раз. Но люди оказались рядом. Хоть и пришлось каждому хлебнуть горя, душевно щедрыми и отзывчивыми оказались односельчане: поддержали девушку. Даже дети, ученики Уарзеты, как и все дети военного времени рано повзрослевшие, пытались поддержать свою учительницу, помочь ей по дому.

Судьба Уарзеты исключительной не была, конечно: все в ту пору жили по законам военного времени, подчиняя все свои интересы и заботы логике войны. Так, все замирали в тревожном ожидании при приближении почтальона. «Что он мне принес, радостную весть или горестную?» - вопрошала себя Уарзета, когда, однажды, придя с работы, нашла солдатское письмо в дверях своего дома. Боялась даже развернуть сложенный треугольником лист бумаги. Однако радостный вздох вырвался из груди, когда поняла она, что письмо от односельчанина Дзибирта, скромного застенчивого парня, которого девушка, даже себе не сознаваясь, крепко любила. Ничего особенного в письме не было: обычное теплое солдатское письмо. Не было в нем даже откровенного признания в любви, хотя в подтексте оно прочитывалось… Был еще в письме листок солдатской газеты, в котором описывался подвиг Дзибирта.

Конечно, если для солдат большой моральной поддержкой являлась весточка с тыла, от родных, то для одиноких теперь женщин и детей в тылу огромным моральным подспорьем были также эти солдатские «треугольнички». Так, Уарзету, можно сказать, письмо Дзибирта вернуло к жизни.

109

Дзибирт среди своих сверстников особо никогда не выделялся. Был он тихий, спокойный парень, очень застенчивый. Даже уходя на войну и мечтая о тайной встрече с Уарзетой, он постеснялся назначить ей свидание, сказать о самом главном для себя, а может быть, и для них обоих… В жизни, как всегда, смешное и грустное рядом идут. И вот теперь Дзибирт в своем письме описывает, как в последний вечер подошел к освещенному окну Уарзеты и наблюдал за ней с замиранием сердца. Не заметил даже, как собака выскочила из-за плетня и вцепилась в штанину незадачливого кавалера. А когда он попытался вырваться, собака с такой злостью потянула брюки, что порвала их…

Признание это так позабавило Уарзету, что она улыбнулась. И эта улыбка сквозь слезы перевернула всю жизнь девушки, вселила надежду в сердце… Уарзета настолько воодушевилась, что решила отвезти в город фронтовую газету в редакцию, с тем, чтобы опубликовать заметку о подвиге Дзибирта. Пусть знают земляки, жив и героически сражается один из их защитников. Значит, не так уж плохи наши дела. Так девушка и поступила.

Словом, эпически масштабными рисует писатель образы своих героев. Самые обыкновенные, ничем не примечательные советские люди: Дзибирт, Уарзета и даже старушка Лази проявляют лучшие качества своего характера, большое мужество, еогда этого потребовала от них суровая военная действительность. Лази и Уарзета, когда их село было оккупировано фашистами, нашли в себе отчаянную смелость и спасли от немцев в подвале раненого советского офицера. Да и теперь вот, когда война уже продолжается несколько лет и земля Осетии давно уже освободилась от фашистского ига, Уарзета старается быть поддержкой всем, кто в этом нуждается. Как убедилась она сама, люди в ее жизни тоже приняли большое участие, когда умерла ее старая мать…

110

Особенно дружными стали оставшиеся в селе люди. Старики и женщины приходили на место тех, кто ушел на фронт, даже дети, вдруг повзрослевшие, сообща спешили убрать колхозный урожай. Когда Хаби, отец Уарзеты и бригадир передовой бригады, ушел на фронт, место его занял старик Афако. Как и у всех, у Афако тоже свое горе: единственный сын его, полковник, служил на границе Белоруссии и в первые же дни войны пропал без вести. Но старик, понимая, что и другим не легче, крепился и остался прежним Афако, каким его знали и любили односельчане: отзывчивым, добрым, открытым, чутким.

Общую судьбу разделяли и дети. Вот на уборке кукурузы глаз писателя как бы особо приметил маленькую девочку Мадину, которая в рваной старенькой кофточке стремится работать наравне со всеми и не хочет сидеть у костра, если другие трудятся не покладая рук…

Так, писатель тесными узами связывает судьбы отдельных людей с судьбою всего народа, вставшего грудью на защиту своей земли, своей Родины. Этот конфликт общенационального масштаба становится в повести сюжетоорганизующим. И берет на себя функции романа, эпопеи. Так, осетинская повесть уже 70-х годов претерпевает существенные процессы эволюции жанровой природы.

Может, и не особенно важный факт положен в основу сюжета повести Г. Агнаева «Последняя лошадь». «Примета времени, всего лишь», – вздохнув, скажет читатель. В чем-то, может, будет он прав. И все же…

Главный зоотехник колхоза Миша, человек молодой, энергичный, – двигатель прогресса, как он сам уверен, решил, на- конец-то, покончить с этим «допотопным» дедовским образом жизни и перевести хозяйство на рельсы современной индустриализации. Машины, машины, – вот главное, что решает успех сегодня, – таков девиз главного зоотехника.