Художественно-документальные жанры в литературе русского зарубежья первой волны. Курс лекций. Учебное пособие для магистратуры

Зайцев создает мифологизированный образ Италии, пронизанный пантеистическим одушевлением мира, подчеркивает слияние в итальянской культуре языческих и христианских начал1.

Композиция книги не только отражает маршрут путешествия автора (Венеция, Генуя, Флоренция, Рим, Ассизи), но обусловлена последовательно проведенной культурологической концепцией, в основу которой положена излюбленная мысль Зайцева об извечной борьбе двух типов существования: духовного и бездуховного. Первый тип порождает искусство, культуру, религию и преодолевает конечность материального бытия. Бездуховная жизнь вязнет в плоти бытия и, даже создавая прекрасные вещи (наряды, украшения), ценя красоту и праздничность, остается в рамках бренного, то есть смертного. Поэтому наряду с оппозицией «духовное/бездуховное» в цикле проходит лейтмотивная оппозиция «живое/мертвое». Описывая итальянские города, Зайцев как будто оценивает степень духовности каждого из них, опираясь на свои впечатления от быта, архитектуры, произведений искусства, привлекая свои знания по истории страны и ее культуры. Даже природа вовлечена в создание образа каждого города и также подвергается оценке.

Так, открывающий цикл очерк рисует пышный образ Венеции,«златоволосойцарицы»,обрученнойсморем.Сущность Венеции — тяга к празднеству и роскоши — породила в ее искусстве обилие прикладных произведений. Но они бренны, поэтому город оказывается «двуликим», «радостно-скорбным»: «Нет острееночноймеланхолииВенеции,какнетярчедневногоееочарования. Нет пронзительнее контраста, между золотом Тициана и волной хаоса, меж вихрем бала <…> и великой безглагольностью полночных вод»2. Таким образом, за часто цитируемым отрывком о двух ликах Венеции скрывается не просто смена авторских настроений, но вполне осмысленная идея, варьирующаяся в различных произведениях Зайцева и принимающая подчас не только отвлеченный, но и конкретный культурологический характер.

1 Романович А. Италия в жизни и творчестве Б.К. Зайцева // Русская литература. – 1999. – № 4. – 54–67.

2ЗайцевБ.К.Сочинения:в11тт.–Т.3.–М.:Русскаякнига,2000.–С.434.

71

В описании Генуи доминирует мысль о преклонении жителей этого портового города перед «золотым цехином», поэтому в нем мало храмов, а главной достопримечательностью является огромное кладбище. Генуя ведет «стихийную, чувственно-острую жизнь», которая отделяет ее от жизни вечной.

Противоположностью этому городу выступает любимая автором, «вечная и мудрая» Флоренция. В отличие от великих предшественников (в частности, Гете) Зайцева интересовали в Италии не следы античности, а искусство эпохи Возрождения. Вот почему Флоренция — главный центр культуры итальянского Ренессанса — оказалась для него столь притягательной. Особое внимание уделяется многообразному флорентийскому искусству. По мнению Зайцева, в нем происходит слияние языческой, античной гармоничности и христианства, «которым многое еще осветлено, еще оласковлено». Характеризуя флорентийскую школу живописи, автор фиксирует наметившееся в ней уже в XV в. движение к реализму. Ей противопоставлена сиенская школа, замкнувшаяся в консерватизме и отвергшая реализм, что определило ее место на «духовном проселке» человечества. Вечный Рим становится связующим звеном между эпохами язычества и христианства, достигнув вершин как в государственном и церковном строительстве, так и в искусстве, особенно в эпоху Ренессанса. Само искусство Ренессанса интерпретировано как «полуязыческое», что отразилось в трактовке творчества двух его гениев: Микеланджело и Рафаэля. Завершается книга главой об Ассизи — городе св. Франциска, явившего миру высокий образ бытия в духе. Таким образом, в расположении глав книги отражается представление автора о направлении историко-культурного развития Европы.

Культурологические построения Зайцева во многом сходны с идеями философов и писателей Серебряного века: Н.А. Бердяева, Д.С. Мережковского, В.Н. Эрна, что отразило одну из характерных тенденций эпохи: стремление осмыслить настоящее и прошлое мировой культуры.

72

4.2.Паломнические путешествия к православным святыням

Влитературе эмиграции произошло возрождение и творческое обновление ряда традиционных жанров, которые в силу идеологических причин были преданы забвению на родине: это агиобиография и паломническое путешествие. В русском зарубежье первой волны был создан ряд произведений, описывающих путешествияавторовкправославнымсвятыням:«Афон»(1928)и

«Валаам»(1936)Б.К.Зайцева,«СтарыйВалаам»И.С.Шмелева (1936), «Афонские рассказы» В.А. Маевского (1950).

Для православных паломников всегда притягательным был Афон — своеобразное монашеское государство, находящееся на территории Греции. Восходящие к глубокой древности традиции монастырской жизни предопределили строгое отношение насельников Афона к туристам: чтобы попасть на территорию обитания монахов, необходимо получить соответствующее разрешение в Епархии. Сроки и правила пребывания паломников на Афоне жестко ограничены, а женщинам доступ на территорию полуострова запрещен. Таким образом, посещение Афона всегда было для путешественников серьезным духовно-нравственным актом, а описание такого путешествия — не просто «путевыми заметками», а произведением глубокого духовного содержания.

Остановимся на сопоставительном анализе произведений об Афоне Б.К. Зайцева и В.А. Маевского.

Зайцев совершил путешествие на Святую Гору в мае 1927 г. Его путевой цикл «Афон» (Париж, 1928) уже неоднократно привлекал внимание литературоведов: об этом произведении писали Е. Воропаева, Н.Б. Глушкова, А.М. Любомудров, Ю.М. Камильянова, Ф.С. Капица.

Имя В.А. Маевского (1893–1975) менее известно современному читателю (См. о нем: Незабытые могилы. Российское за-

рубежье: некрологи 1917–1999: в 6 тт. – М., 2004. – Т. 4. – С. 292;

Стрижев А.Н. Православный прозаик Владислав Маевский). Проживая в Сербии иработая в1930-х годах секретаремСербско­ го патриарха Варнавы, Маевский трижды побывал на Афоне, на-

73

писав о нем ряд книг, в том числе путевой цикл «Афонские рассказы» (Париж, 1950).

Анализируемые произведения Зайцева и Маевского композиционно выдержаны в традициях жанра путешествий: они состоят из отдельных очерков, описывающих впечатления авторов, и их размышлений об увиденном. В расположении глав реализуются как временной, так и пространственный принципы, позволяющие воссоздать передвижение авторов по афонскому полуострову в соответствии с хронологией их путешествий.

Пребывание Зайцева на Афоне было кратким и заняло всего семнадцать дней. Путешествие Маевского было более длительным и продолжалось с весны до осени. Оба путешественника посетили Карею — административный центр «монашеской республики», русский Андреевский скит и монастырь св. Пантелеймона, греческиемонастыри(ЛавруСвятогоАфанасия,ПантократориВатопед), встречались с отшельниками отдаленных местностей полуострова — Карули и Новой Фиваиды. В отличие от Зайцева, Маевскому удалось совершить восхождение на вершину Святой горы.

Книги обоих авторов начинаются с описания морского путешествия. Зайцев прибыл на Афон в бурю и сразу ощутил в облике Святой Горы «что-то грозное», «ветхозаветно-грандиозное». У Маевского также присутствует образ неприступных скал полуострова, «мощно-спокойным взглядом отшельника» глядящего «в туманную даль, где укрылась беззаботно-веселая Греция». Обе книги щедро украшены пейзажными зарисовками, и авторы в равной мере чувствуют присутствие в этом мире Божества: «Горы, ветры, леса, кое-где виноградники и оливки, уединенные монастыри с монахами <…> тишина, море вокруг… и Господь надо всем, — вот это и есть Афон», — пишет Зайцев. В повествовании Маевского лейтмотивом проходит представление о красоте местной природы, «Самим Господом устроенной и данной в удел Своей Пречистой Матери для возделывания на ней цветов неувядаемых — святых душ…»

Расположение Афонского полуострова на греческой территории не позволяло путешественникам забывать о языческих ис-

74

токах местной культуры. Для авторов характерно уважительное отношение к античности. У Маевского движение вдоль греческих берегов — это движение во времени, «в глубь поэтических легенд и сказаний Эллады». Упоминание античных образов сопровождает даже такой священный для рассказчика акт, как подъем на вершину афонской горы, с которой он различал «берега мифологической Трои и любовался величественным видом Олимпа». Зайцев также прибегает к метафорам, уводящим к эллинской мифологии, описывая природу Афона: «Теплым кармином тронул Эос верхушку Св. Горы»; «не полдень ли это Великого Пана, не подстережем ли тут <…> Афродиту-Морфо?»

В описаниях паломничеств органической составляющей являются легенды. Легендарное начало связано, прежде всего, с «чудесным преданием» о посещении Афона Богоматерью. Именно с этого сюжета начинается книга Маевского. Зайцев, кроме того, широко вводит агиографический материал, посвящая ему специальную главу «Святые Афона». Писатель выбрал три наиболее значимых, на его взгляд, фигуры, «как бы олицетворяющие различные типы афонского святого»: это Петр Афонский («отшельник»), св. Афанасий («строитель») и Иоанн Кукузель («певец»). В повествовании упоминаются также св. Нифонт, Нил мироточивый и др. В афонском мире древнее предание воспринимается как реальный факт и существует наряду с событиями современности, поэтому возникает ощущение, что «здесь нет земного времени…»

Афон — это монашеское государство, на территории которого располагается несколько десятков православных монастырей и скитов: греческих, русских, болгарских, сербских и др. Значительное место в анализируемых книгах занимает описание обителей, преимущественно русских. Зайцев ставил себе целью показать духовное величие русского монашества на Афоне, поэтому подчеркнул бедность и скромность русских монастырей, отметил непритязательность их приходящего в упадок хозяйства и уделил особое внимание изображению «духовного хозяйства» (служб, послушаний, молитв и других ритуалов).

75

Вих описаниях присутствовала и доля публицистичности: незадолго до путешествия автора, в сентябре 1926 г., Афон был объявлен греческой территорией, было принято негласное решение не допускать новых монахов в негреческие монастыри. Это неизбежно вело к вымиранию русского иноческого населения1. Зайцев не знал этих фактов и считал, что приток молодежи будет идти из эмиграции. Маевский, посетивший Афон почти десятилетие спустя, уже знал о принятом законе и видел, как неуклонно сокращается число русских иноков, в результате чего тяжелые послушания вынуждены нести «ветхие» старцы. И автор, и насельники Афона видели главную причину этого в революционной «смуте», произошедшей на родине.

Русские обители и для Зайцева, и для Маевского — прежде всего частица утраченной родины: «От всего того, что я видел перед глазами, веяло <…> настоящей Россией, Святою Русью». Зайцев находит «тот образ давней, навсегда ушедшей Руси, что отводит к детству, быту и провинции». Каждому русскому, прибывшему на Афон, присуще невольное противопоставление русского и греческого. О церковных службах Маевский пишет: «Вообще, всюду на Афоне богослужение прекрасное. Но в Пантелеймоновом монастыре, в Андреевском и Ильинском русских скитах — оно к тому же истовое <…> и нам родное». Даже радостный колокольный перезвон в русском Свято-Андреев­ ском скиту отличается от «греческого унылого благовеста Карейского».

Вкниге Зайцева присутствует некоторая тенденциозность в описании монахов-греков: автор подчеркивает, что устав греческих монастырей менее строг, их обитатели не столь аскетичны, недостаточно опрятны и трудолюбивы. Греческие монастыри богаче, «артистичнее» и несут на себе черты нерусского мира. Так, Лавра св. Афанасия в восприятии Зайцева — «монастырь густо-восточный», поражающий своей роскошью. Он окружен духом древней Эллады и странным образом связан с язычеством:

1 Малышев В. Сокровища Афона // Наше наследие. – 1989. – № 1. – С. 144–148.

76

каменные столы в трапезной Лавры похожи на «друидические дольмены», а часовня построена из плит языческого храма. Монастырь Пантократор напомнил Зайцеву о европейском Возрождении, а автора уникальных фресок Панселина он назвал «византийским Рафаэлем». Другой «очень культурный и ученый» греческий монастырь Ватопед освоил достижения современной цивилизации: электрическое освещение и новый стиль, но он «несет легкий налет запада» и во всем противоположен русским обителям с их бедностью и верностью священным традициям, включая старый стиль летоисчисления.

Отношение Маевского к грекам в целом более лояльно, через всю его книгу проходит мотив единения разных народов под эгидой православия. Маевский высоко ценил заслуги греков-афо- нитов, приписывая им сохранение ортодоксального православия, о чем специально говорится в одной из глав книги, а греческие Салоники названы родиной просветителей славян, св. Братьев Кирилла и Мефодия.

Описаниемонастырейимонастырскихпорядковванализируемыхкнигахвомногомноситэтнографическийхарактер,поскольку речь идет о мире очень экзотичном. Например, Зайцев замечает­ : «Но так как все необычно на Афоне, то и часы удивительные <…> Когда садится солнце, башенную стрелку ставят на полночь». «Вторую тысячу лет не знает эта земля никого, кроме монахов. Около тысячи лет <…> не ступала на нее нога женщины».

Путевые очерки всегда имеют познавательное значение, знакомя читателей с неизвестной культурой, при этом авторы путешествий могут опираться как на личные наблюдения (описывая повседневную жизнь монастырей), так и на письменные источники (давая исторические справки). Зайцев очень широко привлекал материал книг, специально изученных им в монастырской библиотеке. Благодаря сохранившемуся в фондах РГАЛИ путевому дневнику писателя1 можно точно установить использованные им источники: это «Путеводитель по св. горе Афонской»

1 Зайцев Б.К. «Афон». Дневник // РГАЛИ. – Ф. 1623. – Оп. 1. – Ед. хр. 8. –

Лл. 1–53.

77

и«Письма к друзьям о св. горе Афонской» иеромонаха Серафима, известного под псевдонимом Святогорец (в миру С.А. Веснин), сочинение археолога Порфирия (Успенского) «Восток христианский», «Рассказ святогорца, схимонаха Селевкия, о строе жизни

ио странствовании по святым местам: Русским, Палестинским и Афонским», «Афонский патерик, или Жизнеописание святых, на святой Афонской горе просиявших». Однако заимствованное из книгвпоследствиибылосокращено,частьматериалаушлавпримечания к книге, нередко — в форме прямых цитат. Книга Маевского менее богата историческими сведениями, справочный аппарат в ней отсутствует. Лишь в конце располагается несколько глав справочного характера: в главе «Киновии и идиоритмы» описываются типысуществующихнаАфонемонастырей,вглаве«Келлиоты,каливиты и сиромахи» — типы монахов. Автор, вероятно, не ставил перед собой задачи «популяризировать» знания об Афоне и обращался к читателю, знакомому с монастырским укладом.

Как отметил Н.И. Прокофьев, характерная особенность языка хожений — это присутствие иноязычной лексики и фразеологии. У Маевского ее очень мало: незнакомые предметы могут описываться, но не называться (например, «особенные открытые кадильницы на серебряных блюдах», либо называться иноязычным словом без перевода («параклис»). Книга Зайцева изобилует греческими названиями, которые вводятся с комментарием или переводом: «особая кадильница (“кация” — плоская, с ручкой)», «параклис (небольшая домовая церковь)», «стасидии (высокие, узкие кресла с подлокотниками, где стоят монахи)» и т.п.

Оба автора подробно изобразили некоторые ритуалы: богослужения, молитвы, общую трапезу. Путешественники отметили, что афонские службы длятся по 10–12 часов, падающих на ночные и предутренние часы, некоторые монахи кладут в день до тысячи поклонов. При этом ритуальность — значимая, неотъемлемая черта монашеского бытия.

Зайцеву свойственно эстетическое восприятие афонской повседневности. Он увидел в монастырских службах сочетание глубокого духовного смысла с проникновенной красотой и описал

78

их с удивительным художественным мастерством. Особенно поразило его богослужение, длившееся всю ночь и завершившееся с первыми лучами восходящего солнца: «Море уже бледно-сире- невое. Сребристый утренний свет в окнах. В церкви сизый туман, когда по ходу служения иеромонах возглашает:

—Слава Тебе, показавшему нам Свет! На что хор отвечает удивительной, белой песнью-славословием:

—Слава в вышних Богу и на земле мир, в человецех благоволение!»

Оба автора отметили экзотичность многих афонских традиций, непонятных обыкновенному мирянину. Такова, например, праздничная трапеза, после которой повар, трапезарь и чтец ложатся ниц у выхода, смиренно прося таким образом прощения

укаждого монаха «за какую-либо оплошность, допущенную во время обеда или изготовления пищи».

Однойизхарактерныхчертафонскойтрадицииявляетсяпогребальная обрядность: иноческие останки не предают земле, а складывают в специальных усыпальницах, где покоятся «правильно сложенныенаполкахчерепаиотдельныекостиумершихбратий…» Путешественники посетили также Карулю — глухую афонскую пустынь, населенную отшельниками. Она находится на вершине прибрежной отвесной скалы, и пустынники поднимаются к

своим каливам на веревке.

Посещениетруднодоступныхместподготавливаетпаломника к дальнейшему движению вверх и достижению сакрального центра местности, которым является вершина святой Горы. Зайцеву не удалось взойти на вершину Афона, Маевский же совершил это нелегкое восхождение. Наверху его ждало неожиданное впечатление: церковь без креста. Однако данное проводником объяснение оказалось самым прозаичным: «Кресты не могут здесь долго стоять на храме <…> их постоянно ломает проносящимися бурями и страшными ударами молнии».

Важнейшее место в книгах отведено описанию афонских монахов, в облике которых авторы подчеркнули душевную и духовную исключительность.

79

На страницах «Афона» Зайцева чередой проходят смиренные и в большинстве безвестные иноки: архимандрит Кирик, лодочник о. Петр, проводник автора в путешествии по полуострову о. Пинуфрий, фотограф о. Наум, пустынножитель о. Нил, стерегущий монастырский огород от диких кабанов, кладущий в день по тысяче поклонов и питающийся круглый год одними смоквами. Портретным описаниям в книге Зайцева свойственно сочетание реалистической конкретности и иконописных черт.

Маевский также много внимания уделяет образам святогорских насельников: игумен Свято-Андреевского скита о. Митрофан — «типичный монах аскетического склада», «достигший духовных высот, совершенно недоступных и незнакомых людям мирской суеты», пантелеймоновский наместник иеросхимонах о. Иоанникий — «замечательный русский самородок», сумевший в 1913 г. противостоять даже «злополучному Григорию Распутину». Внимание путешественника привлекли не только облеченные церковной властью иноки, но и «безвестные отшельники святой Горы»: такие, как старец Вивиан и о. Пимен.

Образы некоторых иноков встречаются в обеих анализируемых книгах, например фигура игумена Свято-Пантелеймонова монастыря архимандрита о. Мисаила. Зайцев отметил его глу- боко-русскую, народную простоту и твердость. Маевский застал о. Мисаила уже 82-летним парализованным старцем. Автор «Афонских рассказов» поведал читателю историю этого монаха, выходца из патриархальной семьи, который отличался умом и тактом, несмотря на почти полное отсутствие школьного образования. В Свято-Пантелеймоновом монастыре он руководил огромным хозяйством и сохранил величественность и ясный ум, даже когда болезнь приковала его к креслу: «Это был человек мира <…> И, как плоды этой святой жизни, у о. Мисаила были несомненные дары Св. Духа: дар прозорливости и предвидения. Но выше всего — дар отеческой любви».

Одну из вершин духовного роста демонстрирует карульский отшельник иеросхимонах Феодосий, в прошлом — профессор Казанской Духовной Академии. Зайцев отметил, что внешне

80