Художественно-документальные жанры в литературе русского зарубежья первой волны. Курс лекций. Учебное пособие для магистратуры

озаглавленных дневниковых записей. Два последующих цикла сложились из публикаций в газетных рубриках, они не обладают такой формальной цельностью, включают в себя публикации разных жанров: рецензии, путевые заметки, мемуарные очерки, лирико-публицистические новеллы и др., каждая из которых имеет заглавие и может рассматриваться как самостоятельное произведение. В совокупности они составляют своеобразную хронику культурной жизни эмиграции и наиболее отвечают жанровому определению «дневник писателя».

Структуру лирико-публицистического цикла Б.К. Зайцева «Странник» (1925–1926, 1929) организуют повторяющиеся мотивы: критика западной цивилизации, судьба России, нравственная сущность человека, милосердие и др. Цикл тематически соотносится с публицистикой русской эмиграции тех лет, осмыслявшей свой вынужденный отрыв от родины. Однако Зайцев дает не идеологическую, а нравственно-религиозную трактовку этой темы. Стержневая идея произведения — противопоставление жизни в духе жизни бездуховной.

Автор предстает в образе странника, наблюдающего со стороны за жизнью западного «человечества». Важное место в цикле занимает тема Парижа, нового Вавилона, «порога вселенной», где человек становится «гражданином мира», но одновременно остро чувствует свое одиночество. В трактовке Зайцева Париж — город потребителей, царство моды и сиюминутных интересов, святотатства и равнодушия, «изъязвленных жизней, исстрадавшихся сердец и очерствевших, ко всему кроме себя ослепших душ». Изображение «консьержек и лавочников» двойственно: несмотря на нетипичный для творческой манеры Зайцева сарказм, вместе с авторским лиризмом в публицистическое повествование врывается тема сочувствия к обыкновенным людям, нуждающимся в милосердии: «Покорное, невиноватое в страде, в убожестве своем человечество нуждается, чтобы Кто-то прижал его к безмерной, любящей груди — забыл все раны, безобразия и пошлость, все эгалитэ, всю философию консьержек, скопидомство, поклонение тельцу и всю продажность — все-таки прижал бы».

91

Убожеству западного мира Зайцев противопоставляет образ России, хранящей в недрах многовековой православной культуры большой духовный потенциал. Размышления о судьбе родины в конечном итоге приобретают характер утопического мессианизма. По мнению писателя, принесет истину человек «духовный», «герой нашего времени», «скромный и смиренный человек российский».

Еще один ведущий мотив цикла — размышления о природе человека,оборьбедобраизлавегодуше.ЭтоприближаетЗайцева к Достоевскому с его вниманием к «тайне человека» и разгадкой, лежащей в сфере христианской этики. Автор убежден в необходимости борьбы, но не социальной борьбы в форме кровавых войн и революций, а «каждодневной борьбы с собой, со злом».

Таким образом, в русском зарубежье оказалась востребованной литературная форма «дневника писателя», в которую облеклись публицистические отклики на современность. Формальные признаки дневника сочетались с актуальным социальным содержанием. Специфика конкретных произведений определялась позицией автора, доминированием социально-политической или нравственно-религиозной проблематики.

5.2. Структурно-стилевые потенции эпистолярного жанра

Письмо возникло как письменный способ коммуникации людей, разделенных пространством или временем, и постепенно развилось в речевой жанр, которому присущи признаки целостного высказывания. Существуют разные подходы к трактовке письма: исследователи предлагают рассматривать его как разновидность определенного функционального стиля (Л. Щерба, Г. Винокур), как речевой жанр (М. Бахтин), как разновидность типа текста (Н. Белунова). Трактовка письма как стилевого явления представляется неубедительной в силу полистилистичности эпистолярных текстов, особенно характерной для писательской переписки, несущей на себе следы творческой индивидуальности авторов.

92

Жанровыми доминантами бытового письма являются персонифицированность адресата (обусловливающая выбор темы и стиля эпистолярного текста), четкая структурированность (наличие, например, таких постоянных частей, как обращение к адресату, приветствие и прощание, подпись, дата), а также особая характеристика времени и места высказывания, соотнесенного с местонахождением автора («я – здесь – сейчас»). Автор письма долженточнопредставлятьсебе адресата, ориентироватьсяна его восприятие послания. По замечанию Ю.М. Лотмана, адресант и адресат должны обладать «идентичной кодовой природой»1, предопределяющей такие черты письма, как «недоговоренность, фрагментарность, намеки»2.

Примерно в конце XVIII века письмо из бытового документа превратилось в факт литературы, породило эпистолярный жанр, представленный такими классическими образцами, как «Письма русского путешественника» Н.М. Карамзина, «Письма русского офицера» Ф.Н. Глинки, «Философические письма» П.Я. Чаадаева3. Уже в XIX веке Н.И. Гречем было осмыслено различие между бытовым письмом и его литературным аналогом, имеющим «только наружную форму письма». По справедливому замечанию Е.Г. Местергази, под этой «наружной формой» «скрываются самые разнообразные жанровые сращения: публицистические, литературно-критические и политические заметки, философские этюды, проповедь, путевые зарисовки и т.п.»4. Литературное письмо выходит за рамки документальной литературы. Интерес к этому жанру в литературоведении возрастает, о чем свидетельствует, например, появление объемных монографий, посвященных различным аспектам изучения эпистолярного жанра (Тодд У.М. Дружеское письмо как литературный жанр

С. 256.

3Письма русских писателей XVIII в. – Л.: Наука, ЛО, 1988. – 472 с

4 Местергази Е.Г. Документальное начало в литературе ХХ века. – М.:

Флинта, Наука, 2006. – С. 35–36.

93

в пушкинскую эпоху. – СПб., 1994; Созина Е.К. Сознание и письмо в русской литературе. – Екатеринбург, 2001).

В ХХ веке произошло возрождение эпистолярной традиции, начавшейбытованиевXIXстолетии.Созданиеобширныхписем, включающих исповедальные признания, эстетические декларации, философские рассуждения, было важной чертой культуры серебряного века с характерным для нее пафосом интеллектуализма и жизнетворчества. В жизни литературной эмиграции писание писем утратило свое эстетическое значение и выполняло преимущественно прагматические функции. Большинство писем представителей русского зарубежья находится в архивах различных стран. Актуальной задачей современного литературоведения является работа по сбору, комментированию и публикации эпистолярного наследия писателей эмиграции. В последние годы на этом пути сделаны важные шаги: изданы обширные фрагменты переписки Г.В. Адамовича, М.А. Алданова. И.А. Бунина, З.Н. Гиппиус, Б.К. Зайцева, Д.С. Мережковского, А.М. Ремизова, И.С. Шмелева и др.

Письма — важная часть наследия любого писателя, дополняющая и комментирующая его творчество, они не только содержат ценный материал для изучения биографии, личности и творческой лаборатории писателя, но и сами могут рассматриваться как произведение литературы. Рассмотрим возможные подходы к анализу эпистолярных текстов на примере писем Б.К. Зайцева, вошедших в 10–11 тома его собрания сочинений.

Это наиболее полная публикация, охватывающая период с начала творческого пути Зайцева до последних дней жизни и включающая 630 писем, адресованных преимущественно писателям и литературоведам (Л.Н. Андрееву, И.А. Бунину, И.А. Новикову, Г.И. Чулкову, Б.Л. Пастернаку, Л.Н. Назаровой и др.).

При анализе переписки писателя можно выделить несколько основных направлений изучения: 1) «эпистолярное поведение» автора, 2) информативная сторона писем, 3) их своеобразная «поэтика».

94

Прежде всего, стоит обратить внимание на рефлексию Зайцева по поводу самого процесса писания писем. Зайцев не принадлежал к числу людей, с удовольствием излагавших свои размышления на бумаге. В ряде писем к друзьям (Л.Н. Андрееву, И.А. Бунину) он сокрушается о невозможности пообщаться лично и даже жалуется на свое «неумение писать». Это свидетельствует об отношении Зайцева к переписке как к явлению сугубо утилитарному. При этом писатель осознавал значимость письма как документа эпохи. Особенно бережное отношение к переписке стало формироваться у него в преклонные годы, когда уходили из жизни близкие люди и сохранившиеся письма стали единственным связующим звеном между прошлым и настоящим. Не случайно после смерти своей супруги Зайцев задумал и написал необычное в жанровом отношении произведение, — документальную дилогию «Повесть о Вере» и «Другая Вера», основанную на переписке своей жены с ее близкой подругой В.А. Буниной. По существу это документальное произведение, в котором не только отсутствуют домысел и вымысел, но не применяются вообще никакие формы беллетризации, использованные, например, в художественных биографиях. В данном случае документ является фактологическим источником для воссоздания образов людей и образа эпохи исключительно путем отбора материала.

В переписке Зайцев высказывается о самых разных явлениях действительности:осебе,отоварищахпописательскомуцеху,олитературе и театре, политике и истории, России и русском народе. Очевидно,чтодляэпистолярногожанранехарактернотематическое делениеописываемогоматериала,иразнороднаяинформацияскладывается в мозаичную картину. Тем не менее, в переписке Зайцева можно выделить шесть крупных смысловых пластов: 1) биографический(фактыбиографииписателя),2)творческий(штрихиктворческой истории его произведений), 3) мемуарный (своеобразные портреты современников), 4) литературно-критический (отзывы о литературе), 5) мировоззренческий (сведения о взглядах писателя на общество, политику, историю, религию), 6) историко-культур- ный (отражение хроники русской культурной жизни).

95

К биографическим фактам относятся сведения о жизни писателя и его семьи, даты и адреса, хроника поездок, описание бытовой и культурной повседневности. Хотя Зайцев не пишет подробно о своем писательском труде, в его эпистолярии содержатся упоминания о текущей работе, из которых вырисовывает-

ся творческая история произведений. Большую ценность, на-

пример, представляют письма жене и дочери с Афона, благодаря которым можно проследить все этапы работы над очерками о паломничестве автора: от замысла газетных корреспонденций к вызреванию единой книги с глубоким духовным содержанием. «Афонские» письма Зайцева можно рассматривать как «этюды» к будущей книге: они изобилуют конкретными фактами-наблюде- ниями, включают очерковые и дневниковые фрагменты, содержат не вошедшие в окончательную редакцию книги глубоко личные признания автора о его восприятии монашества.

Отдельные послания Зайцева можно рассматривать как дополнение к его мемуарной прозе, воссоздающей атмосферу русской литературной жизни и портреты современников. Например, в письме к Бунину от 3 июля 1935 г. Зайцев нарисовал ироничный образ некогда известного поэта, доживающего жизнь в эмиграции: «Бальмонт тоже неблестящ. Живет он в лечебнице близ Парижа. Там у него флигелек, в саду. Он завел роман с 75-летней сумасшедшей, подружился с фр<анцузским> поэтом, утверждающим, что имеет права на франц<узский> престол. Они учредили уже партию для восстановления того на троне. Бальмонту обещаны хорошие поместья, и нас всех не забудет. 1-го я видел в сербском посольстве Елену. Она сообщила, что Б<альмонт> на днях “влез ночью на дерево, дабы лучше расслышать соловьев, но по несчастной неосторожности свалился и повредил себе ногу”. Тон ее рассказа был таков, что для поэта вполне естественно лезть на дерево. Вот тебе и завершение “одной жизни!”» (т. 11, с.90). Заметим, что больной и сильно нуждавшийся поэт вызывал у Зайцева сочувствие и не мог быть объектом насмешек. Ирония здесь направлена не на личность Бальмонта, а на созданный им образ поэта-символиста, который в новых условиях восприни-

96

мался уже как бутафорский и устаревший: «<…> видел “напевного брата, пред которым все поэты предтечи”. <…> Он тих, мучителен, глубоко жалок. Вот тебе и “Будем как Солнце!” Все оказалось ложью и чушью, как у всех Пшибышевских. <…> — Мира [дочь Бальмонта — А.Г.] сидит в тюрьме за безмерно просроченные документы. (“Моя дщерь в заточении” — слова Елены, белой пены. Вся бутафория осталась)» (т. 11, с. 110). Так в своеобразном мемуарном отрывке отразились не только жизненные впечатления писателя, но и его отношение к символизму.

Вписьмах Зайцева присутствует литературно-крити- ческий слой: это краткие отклики на произведения адресатов (И.А. Бунина, Л.Ф. Зурова, И.А. Новикова, Г.И. Чулкова, И.С. Шмелева) и отзывы о классической литературе (о Данте, Гете, Флобере, Пушкине, Лермонтове, Тургеневе, Тютчеве).

Отзывы о произведениях других авторов проясняют литературную позицию самого Зайцева. Так, в письмах 1900-х годов начинающийписательпроявлялинтерескмодернистам:А.А.Блоку, А. Волынскому, Д.С. Мережковскому, Ф. Сологубу, одновременно писал о неприятии социологизированной и безликой марксистской литературы и предлагал свое понимание реализма в духе «неореалистических» концепций времени: «Истинный реалист по моей мысли и должен говорить как раз о душе явления, в бли- жайшемслучаеодухестихийно-народныхдействий»(т.10,с.26).

Сгодами явственно зазвучал мотив приверженности традициям русской классической литературы: Чехову, Тургеневу, Пушкину.

Вписьмах раскрывается не только творческое credo автора, но и его нравственная и религиозная позиция, его мировоззрение.

По письмам можно проследить эволюцию религиозных взглядов Зайцева. В ранние годы писатель интересовался литературой символизма и допускал «нотки мистицизма», но «не вероисповедного, не церковного». Считая христианство «совершеннейшим мирообъяснением», сожалел, что не понимает христианства. Впоследствии позиция Зайцева принципиально изменилась, все чаще писал он о близости Евангелия, о Божьем Промысле, а в письме к И.А.Новикову от 23 апреля 1927 г. он прямо заяв-

97

лял: «Мир, красота и религия, вот что мне ближе всего, “Свет Афонский”».

Высказанные в переписке мнения Зайцева об истории и политике можно условно выделить в публицистический тематикостилевой пласт. Он берет начало в 1914 г. в письмах близким друзьям: Г.И. Чулкову, И.А. Новикову — и связан с размышлениями о Первой мировой войне. В доверительном диалоге с друзьями формировались будущие темы зайцевской публицистики: тема причастности каждого человека к истории, мотив личной вины за ее неправильный ход, мессианский мотив, критика западной цивилизации.

В письмах Зайцева заметное место занимает своеобразная

хроника русской культурной жизни. Писатель всегда находился

вгуще литературных событий как в России, так и за рубежом: сотрудничал с многими эмигрантскими изданиями, входил в разнообразные писательские объединения, принимал участие в благотворительных акциях, хлопотал о денежных пособиях для писателей эмиграции, представлял русскую культуру в различных странах Европы.

Сделовыми корреспонденциями, содержащими факты истории эмигрантских изданий, соседствуют адресованные друзьям юмористические описания распространенных в зарубежье благотворительных и рекламных акций. Например, в письме Бунину от 20 июня 1939 г. Зайцев сообщает, как выбирали «мисс Россию»

впопулярном еженедельнике «Иллюстрированная Россия»: «Представляли ее нам — улыбается, но ни в зуб толкнуть, явно ни звука не читала и понятия не имеет» (т. 11, с. 105). В другом случае создается шаржированный портрет писателя-современни- ка. 6 марта 1933 г. Зайцев пишет Бунину: «Сейчас сижу над лек­ цией — буду читать 25 марта, в Musee Social <…>.Третьего дня читал там Ходасевич о Пушкине («Молодость Пушкина») — читал неплохо. Пушкин грыз ногти, был похож на мартышку, записывал в реестрик, кто его обидел и кому он отомстил, а кому еще нет. В общем напоминал Ходасевича. Но подано остро. Публики было среднее количество, Пушкин имел успех» (т. 11, с. 79).

98

Итак,письмаЗайцеваможнорассматриватькакисторический источник для изучения не только биографии и творчества автора, но также и культурной жизни русской эмиграции. Следует, конечно, помнить, что письма не являются источником абсолютно достоверным, и содержащиеся в них факты по возможности необходимо проверять путем сопоставления с другими документами. Но как свидетельство о личности писателя, его психологии и позиции, значимость переписки трудно переоценить.

Помимо информативной стороны эпистолярия, интерес представляет и своеобразная поэтика писем. Даже не являясь художественным произведением, письмо, как и любой текст, несет на себе следы индивидуального авторского стиля, обладает своеобразной эстетической выразительностью. Так, в дружескую (а порой и в официальную) переписку вклиниваются мемуарные, лирико-исповедальные, очерковые, или публицистические фрагменты, придающие тексту неповторимый художественный облик.

ПисьмаЗайцева,какправило,краткииносятпреимущественно деловой характер. Но на уровне отдельных фрагментов можно говорить об их полистилистичности и даже полижанровости.

Так, твердость этической позиции предопределила появление в письмах Зайцева, обычно сдержанного в проявлении эмоций, экспрессивных публицистических отрывков, как, например, фрагмент из письма к Бунину от 9 декабря 1939 г. по поводу начавшейся мировой войны: «Варвары идут! Мы — “последние римляне”. Все равно, мы ничего никому не уступим и умрем со своими святынями!» (т. 11, с. 112). В нескольких письмах близким людям (Бунину, Новикову) содержатся лирико-исповедаль- ные фрагменты; проникновенными описаниями финской природы (так напоминавшей Зайцеву утраченную Родину) изобилуют письма 1935 года с острова Валаам. В письмах с Афона находим очерковые вставки, например, описание Афин: «очень живой, веселый и необыкнов<енно> шумный город, с поздней ночной жизнью (в 11 1/2 ч. вечера можно постричься, в 1 ч. — купить в киоске запонки) <…> Главная жизнь вечером, но жизнь состоит в том, что один старается продать другому (оба нищие)

99

неск<олько> фисташек, лотерейный билет и т.п.» (т. 11, с. 36). В переписке Зайцева встречаются диалоги, сценки, микросюжеты, тропы, применяются различные формы комического, присутствуют реминисценции из классической литературы. Элементом художественного стиля в письмах являются образные наименования людей: свою супругу Зайцев называет «Рыженький», «братец», себя — «пан Зайончковский». Шутливые прозвища друзей-писателей — продолжение богемной игры, начатой в начале ХХ века в литературной Москве: Куприн именуется «папочка», Шмелев — «Шмулевич», Алданов — «Марко Богатый», Бальмонт — «Солнечник», Рощин — «капитан». Наиболее разнообразны шутливые наименования Бунина: Иоанн Рыдалец, Иоанн Безземельный, дядя Ваня, Черномор, Петрарка, «caro, illustre maestro e amico» («дорогой, знаменитый учитель и друг»).

Нельзя не отметить и еще одну черту эпистолярного стиля Зайцева: его умение настраиваться на эмоциональную волну адресата. Например, письма к Чулкову отличаются торжествен- но-возвышенным стилем, к Стражеву — иронично-витиеватым, в письмах к Новикову господствует по-домашнему доверительная интонация, а послания к Бунину насыщены юмором. Автор писем — прежде всего художник, не забывающий о своем призвании даже в быту. Благодаря этому качеству писем их можно рассматривать не только как источник сведений о жизни автора и его окружения, но и как произведения особого жанра докумен- тально-художественной литературы.

Контрольные вопросы

1.Каково функциональное назначение жанров дневника, записной книжки писателя, письма?

2.Какими путями осуществляется переход документальных текстов на уровень эстетически значимого литературного произведения?

3.Какими признаками характеризуется публицистический жанр «дневника писателя»?

4.В чем проявляется полистилистичность жанра письма?

100