Фольклор в статьях и письмах Н.В. Гоголя. Учебное пособие

особенно после прочтения книги Даля «Русские сказки из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные,

кбыту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные Казаком Владимиром Луганским. Пяток первый» (СПб., 1832). В сентябре 1833 года Пушкин совершил вместе с Далем совместную поездку в Бердскую слободу Оренбургской губерниидлясбораматериаловоЕмельянеПугачеве.Пушкинже, по свидетельству писателя П.И. Мельникова-Печерского, подарил Далю рукопись своей сказки «О рыбаке и рыбке» с надписью: «Твоя от твоих. Сказочнику казаку Луганскому, сказочник Александр Пушкин» («Рукою Пушкина». Несобранные и неопубликованные тексты. Подгот. к печати и коммент. М.А. Цявловский,

Л.Б.Модзалевский,Т.Г.Зенгер.– М.; Л., 1935. – С. 725). В библио-

теке А.С.Пушкина находилось несколько книг Даля (см.: Библиотека А.С. Пушкина: Приложение к репринтному изданию. – М.:

Книга, 1988. С.15).

ЭтоединодушноемнениедвухвеликихписателейоВ.И.Дале, даже еще не знакомых с основными филологическими трудами и фольклорными сборниками этого выдающегося собирателя и исследователя русского народного поэтического творчества (и четырехтомный «Толковый словарь живого великорусского языка», и «Пословицы русского народа» впервые были изданы спустя десятилетия после смерти Пушкина и Гоголя — в 60-х годах ХIХ века), говорит о том, какое большое значение придавали они фольклорным и этнографическим материалам, правдивому и достоверному изображению русской жизни и русского быта.

Темжеднемимесяцем—11февраля1847года—датировано письмо Гоголя к С.П. Шевырёву, в котором он повторяет просьбу, с которой он уже обращался к Н.М. Языкову (см. выше письмо

кпоэту от 20 января 1847 года) о присылке ему трудов И.М. Снегирёва и некоторых других книг по истории России: «Я бы теперь хотел иметь русские летописи, изданные Археографическою комиссией, — их, кажется, уже три, если не четыре тома (собрание русских летописей было предпринято в Петербурге Археографической комиссией. В 1841 году вышел третий том, в 1843 – вто-

61

рой, в 1846 году – первый. – С.Д.), — и Снегирёва «Описанье русских праздников и увеселений», присовокупив к нему его книгу: «Русские в своих пословицах» [3: ХIII; с. 217].

Повторная просьба Гоголя была вызвана тем, что когда он писал свое последнее письмо к Н.М. Языкову, он не знал, что поэта уже не было в живых (Н.М. Языков скончался 26 декабря (по ст. ст.) 1846 года (7 января по нов. ст.) 1847 года) в Москве в возрасте 43-х лет). Гоголь воспринял безвременную смерть своего близкого друга и талантливого русского поэта как тяжелый удар судьбы. В начале цитировавшегося выше письма к С.П. Шевырёву Гоголь, имея в виду Языкова, с горестью восклицает: «Итак, эта небесная, безоблачная душа уже на небесах! Из всех моих друзей у него больше других было тех некоторых особенностей (курсив Гоголя. – С.Д.), какие были и в моей природе… . Наши мысли

ивкусы были почти сходны» [3: ХIII; с. 213].

Отом, насколько внимательно Гоголь читал книгу И.М. Снегирёва «Русские простонародные праздники и суеверные обряды» (М., 1837-1839, ч. 1-4) свидетельствуют обширные выборки из этого труда в «Записной книжке 1846–1851» писателя [3; УII, 361–371], где Гоголь дает довольно подробное описание календарных обрядов, начиная со «Святок» и кончая «Петровками» (курсив Гоголя. – С.Д.). А потому кажется немного странным не совсемлестноеупоминаниеобэтомтрудеИ.М.Снегирёвавписьме Гоголя к С.П. Шевырёву от 2 декабря 1847 года из Неаполя: «Снегирёва я получил (Шевырёв послал Гоголю книгу Снегирёва в июне 1847 года. – С.Д.); дивлюсь, как этого человека разбрасывает во все стороны! По дороге он никак не может идти, но, точно, с похмелья, и вправо и влево, повторяя несколько раз одно

ито же. Нужно иметь четыре головы, чтобы его читать. Даже эту малую толику, которую он собрал в своей книге, трудно увидеть из его же книги» [3: ХIII; с. 398].

Еще один адресат писем Гоголя, к которому он нередко обращается как к собирателю, как к серьезному знатоку истории Малороссии, украинского народного быта и народных обрядов, - богатый помещик Глуховского уезда Черниговской губернии

62

А.М. Маркович. Как отмечается в комментариях к тому ХIУ «Полного собраний сочинений» Гоголя, «Гоголь особенно ценил широкую осведомленность Марковича в области народного быта, который усиленно изучал в период работы над вторым томом

«Мертвых душ»» [3: ХIУ; с. 386].

В письме к А.М. Марковичу от 1 июля 1849 года из Москвы Гоголь просит составить для него «маленький сельский календарь годовых работ» Черниговской губернии «по дням, т.е. с какого святого какая начинается работа, как она и с какими обрядами производится и какие существуют по этому поводу народные поговорки и замечания, обратившиеся в правила и руководства (курсив мой. – С.Д.)» [3: ХIУ; с. 136]. Эта просьба связана с собиранием писателем этнографических и фольклорных материалов для использования их в работе над вторым томом «Мертвых душ». Не будучи до конца уверенным в том, что адресат письма в полной мере понял, что от него требуется, Гоголь «в образец» прилагает к письму «отрывок из календаря одной из северных губерний: Месяц май (Травень)» с указанием соответствующих примет и поговорок: «1) Еремия-запрягальник. Посев. Поговорка: «Сей неделю до Иеремии и неделю после» (здесь и далее курсив Гоголя. Далее мы приводим приметы и поговорки из данного письма Гоголя не подряд, а выборочно. – С.Д.)» [3: ХIУ; с. 136] (ср. у Даля: «На Еремея, по ранней росе, иди на посев», «Сей неделю, после Егорея, да другую после Еремея» [18: с. 882]); «9) ...

Поспеванье корма. «Не хвались на Юрьев день посевом, а хвались на Николин травой» [3: ХIУ; с. 136] (ср. у Даля: «Не хвались на Юрьев день посевом, хвались на Николин день травою» [18: с. 883]); «10) Начало сеянья пшеницы. Сей пшеницу, когда зацветет черемуха. Поговорка: «Сей рожь в золу, а пшеницу в грязь» [3: ХIУ; с. 136]; «25) (Пахомия Теплого. – С.Д.) Сеется пшеница, если погода помешала прежде. Поговорка: «Если лист на дереве полон, то и сеять полно». 26) Феодосии-колосяницы. Рожь начинает колоситься. Старики говорят: «Рожь две недели зеленится, две недели колосится, две недели отцветает, две недели наливает, две недели подсыхает» [3: ХIУ; с. 137] (ср. у Даля: «На Пахомия

63

поздний посев овса и пшеницы»; «Феодосии колосяницы: хлеб колосится…» [18: с. 883, 884]).

В конце своего письма к А.М. Марковичу Гоголь обращает внимание на то, что именно в мае в деревнях принято водить хороводы: «Примечания общие. В этом месяце почти все весенние хороводы – троицкие, семицкие (у Даля хороводы отнесены на апрель: «С Егорья хороводы, с Дмитрия посиделки [18: с. 881]. – С.Д.). В хороводах воспевается сеянье проса, овса, ячменя, гороха и маку. Следует поименованье песней, какие поются, и описанье обрядов (Гоголь, по-видимому, имеет в виду такие хороводные песни, как «Я посею мак, мак…» [14: с. 410], «Ой, мы просо сеяли, сеяли…» [12: с. 263] и др. – С.Д.). В таком виде и все прочие месяцы. Если вы пожертвуете несколькими часами в неделю на составление таким образом черниговского календаря, то сим меня много, много обяжете» [3: ХIУ; с. 137].

Можно с большой долей уверенности утверждать, что А.М. Маркович выполнил просьбу Гоголя, потому что в письме писателяктомужекорреспондентуот6декабрятогоже1849года из Москвы Гоголь сообщает: «Очень благодарю и за известия об вас и за календарь» [3: ХIУ; с. 153]. В комментариях к данному письму мы читаем: «Календарь — имеется в виду календарь сельскохозяйственных работ, производимых в Черниговской губернии. Среди бумаг Гоголя сохранился лист почтовой бумаги, содержащий такой календарь и, очевидно, присланный Маркови-

чем» [3: ХIУ; с. 403].

64

Часть II Афористический фольклор

Так же высоко, как песни и обряды, Гоголь ценил меткое народное слово, многогранное богатство русской разговорной речи. Вспомним одно из лирических отступлений — в конце пятой главы первого тома «Мертвых душ»: «Выражается сильно российский народ! и если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род и потомство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург., и на край света… Произнесенное метко, всё равно что писанное, не вырубливается топором (здесь Гоголь к месту вспоминает хорошо известную народную пословицу: «Что написано пером, то не вырубишь топором» [17: с. 284]. – С.Д.)… Нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово» [3: УI; с. 108–109].

Развиваясвоимыслиобобразномнародномязыкеи,вчастности, о народных пословицах и поговорках, Гоголь в статье «В чем наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность» («Выбранные места из переписки с друзьями») обращается к творчеству И.А. Крылова, который с поразительным художественным совершенством и функционально разнообразно не только широко использовал меткость и лаконизм народной речи, но и не менее щедро отдавал народу, взятое у него. Неслучайно многие обороты

ивыражения из басен Крылова стали народными пословицами

ипоговорками, вошли в сокровищницу русской речи. В указанной статье Гоголь высоко оценил народность и великолепное мастерство великого русского баснописца прежде всего за тесную связь его творчества с афористическим фольклором: «Выбрал он себе форму басни, всеми пренебреженную, как вещь старую, не- годнуюдляупотребленьяипочтидетскуюигрушку—ивсейбасне умел сделаться народным поэтом. Это наша крепкая русская голова, тот самый ум, который сродни уму наших пословиц, тот самый ум, которым крепок русский человек, ум выводов, так называемый задний ум(здесь и ниже курсив мой. – С.Д.)» [3: УIII; с. 392].

65

Гоголь и ранее использовал эту поговорку в первом томе «Мертвых душ», когда почтмейстер вдруг заподозрил, что Чичиков «не кто другой, как капитан Копейкин!». Но после того, как полицеймейстер усомнился в этом («ведь капитан Копейкин, ты сам сказал, без руки и ноги, а у Чичикова…»), почтмейстер «… вскрикнул и хлопнул со всего размаха рукой по своему лбу, назвавши себя публично при всех телятиной. Он не мог понять, как подобное обстоятельство не пришло ему в самом начале рассказа, и сознался, что совершенно справедлива поговорка: русскийчело-

век задним умом крепок» [3: УI; с. 205] (ср. у В.И. Даля: « Русак задом (задним умом) крепок» [18: с. 433]).

И сразу же вслед за этой лапидарной и четкой характеристикой басен Крылова, которые, по выражению Гоголя, «составляют книгу мудрости самого народа», автор «Выбранных мест из переписки с друзьями» дает свое определение пословицы, дает как знаток, как вдумчивый фольклорист, как писатель, который в своем творчестве и сам не раз отдал дань этому фольклорному жанру: «Пословица не есть какое-нибудь вперед поданное мнение или предположенье о деле, но уже подведенный итог делу, отсед, отстой уже перебродивших и кончившихся событий, окончательное извлеченье силы дела из всех сторон его, а не одной. Это выражается и в поговорке: “Одна речь не пословица”» [3: УIII; с. 392].

В этом гоголевском определении прежде всего обращает на себя внимание точно подмеченное писателем обобщение в пословицах житейского и социально-исторического коллективного опыта народа, на выражение этих в фольклорных изречениях не только глубоких мыслей и народной мудрости (и в этом отношении пословицы и поговорки как нельзя более соответствуют точному значению английского слова «folklore» — «народная мудрость», «народное знание»), но и широких обобщений, завершенности, законченности суждения. Поясняя свое определение, Гоголь к месту приводит и пословицу о пословицах: «Одна речь не пословица» (в сборнике В.И. Даля в тематическом разделе «Пословица – поговорка» таких примеров множество: «Старинная пословица не мимо молвится», «Пословица недаром молвит-

66

ся», «Добрая пословица не в бровь, а прямо в глаз», «Не всякое слово пословица. Не всякое слово есть пословица», «Глупая (Голая) речь не пословица», «Пень не околица, глупая речь не посло-

вица» [18: с. 971–972]).

Чтобы быть правильно понятым современниками и читателями«Выбранныхместизперепискисдрузьями»,Гогольнесколько раз возвращается к мысли о своеобразии ума русского человека, по настойчивому выражению писателя, «ума выводов», так называемого «заднего ума», отразившегося как в баснях И.А. Крылова, так и в народных пословицах и поговорках: «Вследствие этого заднего ума, или ума окончательных выводов, которым преимущественно наделен перед другими русской человек, наши пословицы значительнее пословиц других народов» [3: УIII; с. 392] (ср. с суждением писателя о русском уме в «Мертвых душах»: «… живой и бойкой русской ум, что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку…» [3: УI; с. 109].

И, чтобы не быть причисленным к «квасным патриотам» (это меткоеиостроумноевыражениепоэтаикритикаП.А.Вяземского, впервые употребленное им в «Письмах из Парижа» (1827), также встречается в статье Гоголя, в самом ее конце [3: УIII; с. 409]), писатель тут же поясняет свое понимание русских пословиц и их отличие от пословиц других народов: «Сверх полноты мыслей, уже в самом образе выраженья в них отразилось много народных свойств наших, в них всё есть: издевка, насмешка, попрек, словом — всё шевелящее и задирающее за живое; как стоглазый Аргус, глядит из них каждая на человека. Все великие люди, от Пушкина до Суворова и Петра, благоговели перед нашими пословицами. Уваженье к ним выразилось многими поговорками». И далее, в подтверждение своей мысли, как и чуть выше, Гоголь опять-таки приводит, но уже не одну, а две пословицы о пословицах: «Пословица недаром молвится» или «Пословица вовек не сломится» (все они зафиксированы в указанных выше сборниках И.М. Снегирёва и В.И. Даля, но Гоголь, конечно, цитирует из по памяти, как это принято в народе, «к слову». – С.Д.). Известно,

67

что если сумеешь замкнуть речь ловко прибранной пословицей, то сим объяснишь ее вдруг народу, как бы сама по себе ни была она свыше его понятия» [3: УIII; с. 392].

Показательно, что Гоголь начинает рассматриваемую нами статью «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность» с упоминания трех глубинных источников, «самородных ключей», «струй», изначально бьющих «…в груди народа тогда,каксамоеимяещенебылониначьихустах»[3:УIII;с. 369]. Первый источник — народные песни, «в которых мало привязанности к жизни и ее предметам, но много привязанности к какомуто безграничному разгулу, к стремлению как бы унестись куда-то вместе с звуками» [там же]. Как уже отмечалось выше, эти слова о «безграничном разгуле» народных песен перекликаются с «загадкой» «необъяснимого разгула», которую писатель пытается разгадать и объяснить в конце своей статьи.

Кстати, обращает на себя внимание «кольцевая» композиция статьи, которая начинается и заканчивается с выявления трех (так и хочется сказать «составных») источников русской поэзии. Это, разумеется, не значит, что мысль Гоголя движется по замкнутому кругу. Напротив, такая композиция продиктована строгой и глубоко продуманной концепцией становления и эволюции русской поэзии, желанием высветить те пунктирные линии, по которым направляется и развивается отечественный литературный процесс.Поэтомунеслучайнаинастойчивоповторяемая,какрефрен, в начале и конце статьи мысль о «народных началах», о «самородном ключе» «нашей поэзии, который уже кипел и бил в груди нашей природы тогда, как и самое слово поэзия не было ни на чьих устах» [3: УIII; с. 408] (ср. лексику и почти буквальное выражение той же мысли в начале статьи).

Второйисточникрусскойпоэзии,помнениюГоголя,—«посло- вицынаши»,«…вкоторыхвиднанеобыкновеннаяполнотанародногоума,умевшегосделатьвсесвоиморудием:иронию,насмешку,наглядность,меткостьживописногосоображенья,чтобысоставитьживотрепещущееслово,котороепронимаетнасквозьприродурусского человека,задираязавсёееживое»[3:УIII;с. 369] (ср. приведенные

68

выше слова Гоголя о том, что в русских пословицах можно найти «все шевелящее и задирающее за живое» [3: УIII; с. 392]. Вообще народный просторечный фразеологизм «задрать за живое», «задеть за живое» принадлежит к числу устойчивых и часто повторяемых у писателя: ср. «А между тем «Мертвые души»… задели за живое (здесь и далее курсив мой. – С.Д.) многих и насмешкой,

иправдой, и карикатурой…» [3: УIII; с. 287]; о «Выбранных местах из переписки с друзьями»: «Но эта резкость, дикость и заносчивость многого в моей книге расшевелит и заденетзаживое многих умных людей. Что ж делать, если такова натура русского человека, что его не заставишь до тех пор говорить, покуда не вы-

ведешь его из терпения, зацепя за самую живую струну» [3: ХIII;

с. 251]; «А так как русского человека по тех пор не заставишь говорить, покуда не рассердишь его и не выведешь совершенно из терпения, то я оставил почти нарочно много тех мест, которые заносчивостью способны задрать за живое» [3: ХIII; с. 278]; «Одно средство: выпустить заносчивую, задирающую книгу, которая заставила бы встрепенуться всех» [3: ХIII; с. 293]; о других произведениях русской литературы: «Вообще всё, что только зацепило хоть сколько русского человека и его жизни, мне теперь очень нужно» [3: ХIII; с. 290]).

Об иронии, как об одной из отличительных черт русских пословиц и песен, Гоголь скажет еще раз в середине статьи, в связи створчествомИ.А.Крыловаи—шире—«поэзиисатирической»: «У нас много иронии. Она видна в наших пословицах и песнях и, что всего изумительней, часто там, где видимо страждет душа

ине расположена вовсе к веселости» [3: УIII; с. 395].

И, наконец, строго выдерживая заданную кольцевую композицию статьи, в заключение ее Гоголь почти теми же словами, что и в начале, скажет еще раз о пословицах: «Еще ни в ком не отразилась вполне та многосторонняя поэтическая полнота ума нашего, которая заключена в наших многоочитых (здесь и далее орфография Гоголя. Ср. слово «многоочитых» применительно к пословицам с приведенными выше словами писателя о пословице, которая, «…как стоглазый Аргус, глядит из них каждая

69

на человека [3: УIII; с. 392]. – С.Д.) пословицах, умевших сделать такие великие выводы из бедного, ничтожного своего времени, гдевтакихтесныхпределахивтакоймутнойлужеизворачивался русский человек, и которые говорят только о том, какие огромные выводы может сделать нынешний русский человек из нынешнего широкого времени, в которое нанесены итоги всех веков и, как не разобранный товар, сброшены в одну беспорядочную кучу»

[3: УIII; с. 408].

Суммируя основные теоретические положения и тезисы статьи Гоголя, отметим настойчивое повторение в связи с пословицами и поговорками слов о «необыкновенной полноте народного ума»,«умавыводов»,«полнотемыслей»,«многостороннейпоэтической полноте ума нашего», об «иронии», «насмешке», «наглядности», «меткости живописного соображенья» как отличительных свойствах и качествах русского афористического фольклора, об «окончательных», «великих», «огромных выводах», которые можно сделать из пословиц, о необычайной широте и многогранности «многоочитых» пословиц, о сравнении их со «стоглазым Аргусом», наконец, и то, что пословицы глубже и шире других жанров фольклора выразили и отразили «природу русского человека» (все эти суждения писателя о пословицах, об особенностях «природы русского человека» как нельзя более точно и полно перекликаются с мыслями Пушкина, высказанными в его статье «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И.А. Крылова» (1825): «…Отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ вы-

ражаться…» [11: ХI; с. 34]).

Третий источник самобытности русской поэзии, по мнению Гоголя, можно обнаружить в «слове церковных пастырей, —­ слове простом, некрасноречивом, но замечательном по стремлению стать на высоту того святого бесстрастия, на которую определено взойти христианину…» [3: УIII; с. 369]. Причем, как подчеркивает писатель, говоря об этом же источнике в конце статьи, церковные песни и каноны «… так же безотчетно возносят дух поэта, как безотчетно подмывают его сердце родные звуки нашей

70