Фольклор в статьях и письмах Н.В. Гоголя. Учебное пособие

Чого сыдыш надулася? Чому в кожух не вдяглася?»

– Бодай в тебе стильки дух, Як у мене есть кожух.

Що се с биса, нема с лиса, Що се братця, як барятця.

Ведуть свынью перед пана Крычыть свынья: я не пхала Вона сама в <…..> впала.

Крычыть свынья репетуе. Нихто еи не ратуе.

Що се с биса, нема с лиса, Що се братця, як барятця [3: Ч; с. 289].

Это обращение Гоголя к украинскому фольклору в начале 30-х годов можно объяснить двумя причинами.

Первая причина — психологическая, ностальгия, тоска по родине. В письмах из Петербурга мы часто находим противопоставление северной столицы и родных мест, как, например, в письме

кматери от 22 мая 1829 года: «Приход весны в нашу пыльную столицу, которая вовсе не похожа на весну, заставляет меня с сожалением вспоминать о нашей малороссийской весне» [3: Х; с. 144]. ВхолодноминемиломегосердцуПетербурге(водномизписем—

кпоэту И.И. Дмитриеву от 20 июля 1832 года — Гоголь замечает: «Мне надоело серое, почти зеленое северное небо…» [3: Х;

с. 239]; в другом письме — к М.А. Максимовичу (<После 20 декабря. 1833. Петербург>) Гоголь еще раз почти теми же словами говорит о неблагоприятном для него петербургском климате: «Мне надоел Петербург, или, лучше, не он, но проклятый климат его: он меня допекает» [3: Х; с. 288]) начинающему писателю приятно было вызвать в своем сердце, в своей памяти мотивы и образы украинских песен.

Другая же причина состояла в том, что в 20–30-е годы ХIХ века в русском обществе можно отметить все нараставший интерес к украинской тематике в художественных произведениях

11

и к украинскому фольклору. Уже в одном из первых писем к своей матери из Петербурга от 30 апреля 1829 года Гоголь делится с ней своим наблюдением: «Здесь так занимает всех всё малороссийское…» [3: Х; с. 142]. И действительно, украинские темы, мотивы и образы постоянно и широко используются в русской литературе: в романах В.Т. Нарежного, в повестях О.М. Сомова, в поэмах и думах К.Ф. Рылеева, в поэме А.С. Пушкина «Полтава», наконец, в первой половине 30-х годов, в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» и в сборнике «Миргород» самого Гоголя.

Как отмечал в 30-е годы ХХ века вдумчивый исследователь литературного наследия писателя В.В. Гиппиус в статье «Творческий путь Гоголя», «общение между украинской и русской литературой было тесным. Харьковский журнал «Украинский вестник» был двуязычным. «Вестник Европы» охотно печатал опыты украинских поэтов» [4: с. 62 ].

О том, какое значение имела украинская тема в русской литературе конца ХУIII – начала ХIХ века, еще 70 лет тому назад писал литературоведА.И.Комаров:«Украинскаятемаврусскойлитературе — чрезвычайно интересное явление, так как в нем столкнулись самые различные интересы как литературного, так и конкретнополитического характера. Значительность этого явления подчеркивается его разносторонностью; украинская тема — не только литературная, но и историко-культурная проблема: она охватывает фольклорные,лингвистические,исторические,политическиеиморальные интересы русского общества начала ХIХ века» [5: с. 126].

Примерно в те же годы в России появляются и первые издания украинского фольклора: в 1819 году в Санкт-Петербурге напечатан «Опыт собрания старинных малороссийских песней» Н.А. Цертелева, в 1827 году в Москве опубликованы «Малороссийские песни, изданные М. Максимовичем», в 1833 году в Харьковевышелвсветпервыйвыпусксборникаукраинскихисторических песен «Запорожская старина», изданного И.И. Срезневским

(Харьков, 1833. Ч. I. Отд. I. и II).

В статье «О малороссийских песнях» (1834) Гоголь, как он об этом пишет в письме к М.А. Максимовичу от 29 мая 1834 года из

12

Петербурга, хотел отозваться об этих трех сборниках украинских фольклористов, но по каким-то причинам не осуществил свое намерение: «…Я написал статью, только самого главного позабыл: ничего не сказал ни о тебе, ни о Срезневском, ни о Цертелеве» [3: Х; с. 320]. Впрочем, о «Запорожской старине» И.И. Срезневского Гоголь все-таки «сказал» несколько восторженных слов в письме к самому составителю сборника от 6 марта 1834 года из Санкт-Петербурга: «Вы уже сделали мне важную услугу изданием Запорожской Старины. — Где выкопали вы столько сокровищ? Все думы, и особенно повести бандуристов ослепительно хороши. Из них только пять были мне известны прежде, прочие были для меня все — новость!» [3: Х; с. 298].

Статья Гоголя «О малороссийских песнях» впервые была напечатана в «Журнале Министерства народного просвещения» (1834. Ч.II. № 4. Отд. II. С. 16-26. Подпись: Н. Гоголь. Перепечатано в сборнике: «Арабески. Разные сочинения Н. Гоголя». СПб., 1835. Ч. II. С. 99-117). Об обстоятельствах, вызвавших ее появление, Гоголь написал в процитированном выше письме к М.А. Максимовичу: «Недавно С.<ергей > С.<еменович> (имеется в виду министр народного просвещения С.С. Уваров. – С.Д.) получил от Срезневского экземпляр песней и адресовался ко мне с желанием видеть мое мнение о них в Журнале Просвещения, так же как и о бывших до него изданиях — твоем и Цертелева» [3: Х; с. 320]. Несколько иначе излагал Гоголь историю возникновения статьи в письме к самому И.И. Срезневскому от 1 июня 1834 года из Петербурга: «Я хотел было сделать несколько замечаний и оценку с своей стороны Вашей Запорожской Старины

иуже приступ к этому под заглавием О малоросс<ийских> песнях отослал в Журнал Просвещения. Но лень проклятая одолела,

ия сел на одном приступе…» [3: Х; с. 321].

Статья эта, как явствует из приведенных строк письма, задуманная первоначально как рецензия на указанные выше сборники, стала во многом программной и отразила взгляд писателя на соотношение истории и фольклора. Уже в начале статьи Гоголь заявляет: «Я не распространяюсь о важности народных песен.

13

Это народная история, живая, яркая, исполненная красок, истины, обнажающая всю жизнь народа» [3: УIII; с. 90].

Гоголь полагает, что именно в народной песне, как ни в одном другом жанре фольклора, нашли выражение все самые задушевные мечты, чаяния и стремления народа: «…Камень с красноречивым рельефом, с историческою надписью — ничто против этой живой говорящей, звучащей о прошедшем летописи. В этом отношении песни для Малороссии всё: и поэзия, и история, и отцовская могила» [3; УIII, 91] (о том, что для Гоголя «отцовская могила» составляет одно из самых дорогих сердцу любого человека воспоминаний, свидетельствует письмо к М.А. Максимовичу от 27 июня того же 1834 года, где это выражение приведено в другом ряду столь же важных и неотъемлемых от человека чувств, хотя в данном случае они включены в бытовой контекст: «Еще просьба: ради всего нашего, ради нашей Украйны, ради отцовских могил, не сиди над книгами» [3: Х; с. 326]).

В статье «О малороссийских песнях» Гоголь уточняет и еще более отчетливо выражает свое скептическое отношение к летописи как к историческому источнику, впервые заявленное незадолго до этого в письме к И.И. Срезневскому от 6 марта 1834 года из Петербурга: «Я к нашим летописям охладел, напрасно силясь в них отыскать то, что хотел бы отыскать… И потому-то каждый звук песни мне говорит живее о протекшем, нежели наши вялые и короткие летописи» [3: Х; с. 298–299]. Следует оговорить, что Гоголь здесь имеет в виду не русские летописи, а сочинения польских историков о Малороссии: «Я недоволен польскими историками… Они могли знать хорошо только со времени унии, но и там ни одного летописца с нечерствою душою, мыслями» (там же).

Русские же летописи Гоголь всегда ценил очень высоко и отзывался о них в письмах с большой теплотой и одушевлением, подчеркивая их большое историческое значение. Так, в письме к А.М. Вьельгорской от 30 марта 1849 года из Москвы Гоголь, советуя своей корреспондентке, как «сделаться» «русскойне только душой, но и языком и познаньем России (здесь и ниже курсив Го-

голя. – С.Д.)», а также в связи с этим рассуждая о том, какое зна-

14

чение следует вкладывать в «модные» ныне слова «народность и национальность»,замечает:«Разврат,беспорядки,смуты,темные порожденья невежества, равно как раздоры и всякие несогласия были у нас еще, быть может, в большем размере, чем где-либо. Они ярко выказываются на всех страницах наших летописей… Слышатся также повсюду в летописях следы сокровенной внутренней жизни, о которой подробной повести они нам не передали. Слышна возможность основанья гражданского на чистейших законах христианских» [3: ХIУ; с. 108–110].

Кстати, чтобы больше уже не возвращаться к этому вопросу, в связи с обострившимися в последнее время, особенно в период празднования 200-летнего юбилея со дня рождения Гоголя, дискуссиями (а иногда и спекуляциями с примесью политики) о национальной принадлежности, национальных симпатиях и антипатиях писателя, о том, кем он себя чувствовал и осознавал — украинцем или русским, лучше всего сослаться на слова самого Гоголя. Сначала в письме к А.О. Смирновой-Россет от 24 октября 1844 года из Франкфурта, отвечая на вопрос своей корреспондентки («Спуститесь в глубину души вашей и скажите, точно ли вы русский или хохлик («хохол». – С.Д.)» [3: ХII; с. 357], Гоголь замечает: «…я, как вам известно, соединил в себе две природы:

хохлика и русского (курсив Гоголя. – С.Д.)» [3: ХII; с. 360].

Но уже через два месяца в письме к ней же от 24 декабря 1844 года из Франкфурта он высказывается на эту тему более подробно, подчеркивает, что раз и навсегда решил для себя эту дилемму: «Скажу вам одно слово насчет того, какая у меня душа, хохлацкая или русская, потому что это, как я вижу из письма вашего, служило одно время предметом ваших рассуждений и споров с другими. На это вам скажу, что сам не знаю, какая у меня душа, хохлацкая или русская. Знаю только то, что никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому перед малороссиянином. Обе природы слишком щедро одарены Богом, и как нарочно каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой — явный знак, что они должны пополнить одна другую. Для этого самые истории их прошедшего быта даны им

15

непохожие одна на другую, дабы порознь воспитались различные силы их характеров, чтобы потом, слившись воедино, составить собою нечто совершеннейшее в человечестве» [3: ХII; с. 418– 419]. А еще ранее, в письме к своей бывшей ученице М.П. Балабиной от 7 ноября 1838 года из Рима, Гоголь выразился еще более определенно и недвусмысленно: «Все-таки сердце у меня русское» [3:ХI; с. 181].

В своей статье «О малороссийских песнях» Гоголь развивает тезис выдающегося немецкого историка, философа и писателя Ио- ганнаГотфридаГердера(1744–1803)отом,чтонародныепесниво- площают «дух нации», что одним из средств познания народа, его характера, его специфических особенностей является изучение песеннарода(кстати,именноГердер,какэтоотмечаетвсвоей«Истории русской фольклористики» М.К. Азадовский, «первый установил и ввел в оборот термин «народная песня»» [6: I; с.121]).

Гоголь всегда проявлял живой интерес к истории, к трудам русских, украинских и западноевропейских историков. В начале 30-х годов, когда Гоголь занимался научно-педагогической деятельностью и (с марта 1831 года) начал читать курс всеобщей истории в Патриотическом институте, а затем (в июне 1834 года) был определен адъюнкт-профессором по кафедре всеобщей истории при Санкт-Петербургском университете, этот интерес принял профессиональный характер. Свидетельством этого интереса, а также пристального внимания к трудам И.-Г. Гердера является статья Гоголя «Шлецер, Миллер и Гердер» (1834. Впервые: Арабески. Ч. II. С. 9–21). посвященная трудам трех знаменитых немецких историков, которые, как он пишет в самом начале статьи, «…были великие зодчие всеобщей истории» [3: УIII; с. 85].

Из всех этих историков эпохи Просвещения Гоголь особенно выделяет Гердера: «…его мысли все высоки, глубоки и всемирны», «как поэт он выше Шлецера и Миллера» (там же. С. 88). Любопытно, кстати, что когда в конце этой статьи Гоголь пытается воссоздать облик идеального, по его мнению, историка, он, осознанно или неосознанно, прибегает к приему создания, «составления», конструирования собирательного образа из смеше-

16

ния разнородных элементов, качеств и достоинств (через год пародийно переосмысленному в «Женитьбе», когда нерешительная и туповатая Агафья Тихоновна мечтает соединить достоинства всех женихов в одном лице): «Мне кажется, что если бы глубокость результатов Гердера... соединить с быстрым, огненным взглядом Шлецера и изыскательною, расторопною мудростию Миллера, тогда бы вышел такой историк, который мог бы написать всеобщую историю… Я бы к этому присоединил еще в некоторой степени занимательность рассказа Вальтера Скотта…; к этому присоединил бы шекспировское искусство развивать крупные черты характеров в тесных границах, и тогда бы, мне кажется, составился такой историк, какого требует всеобщая история» [3: УIII; с. 89]. Ср. в «Женитьбе»: А г а ф ь я Т и х о н о в н а. Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазаровича, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича — я бы тогда тотчас же решилась» [3: У; с. 37].

В трудах 70-х годов ХУIII века Гердер разрабатывал проблемы эстетики и языкознания. Его учение о «духе народа», который выражается в искусстве и наиболее чисто — в народной поэзии, стоит у истоков фольклористики. В статье «Извлечения из переписки об Оссиане и песнях древних народов» (1773) Гердер призывает немцев к собиранию и изучению народных песен, к изданию сборников фольклора, подобно изданному за восемь лет до статьи Гердера и получившему европейскую известность сборнику английского литератора Томаса Перси «Памятники старинной английской поэзии, состоящие из старых героических баллад, песен и других произведений наших ранних поэтов (главным образом лирических) вместе с немногими более позднего времени» (1765):«Вомногихместностяхнашейстраныяслышалнародные песни, областные песни, крестьянские песни, которые по живости и ритмичности, по наивности и силе языка отнюдь не уступают многим из названных мною песен. Но кто их собирает, кто обращает на них внимание — на улицах и в переулках, на рыбных базарах, кто прислушивается к хоровым песням неграмотного

17

сельского люда?» (цит. по: Жирмунский В.М. Очерки по истории классической немецкой литературы» [7: с. 239].

На место книжной словесности образованного общества Гердер выдвигает народную поэзию, подлинную и близкую природе. Как подчеркивает в предисловии к книге И.-Г. Гердера «Избранные сочинения» (М.; Л., Гослитиздат, 1959) академик В.М. Жирмунский, «значительно позже, в статье «Гомер – любимец времени»… Гердер особенно подчеркивает как признак народности искусства Гомера предполагаемое им наличие вариантов, связанных с устной традицией песни… Статья Гердера заканчивается и на этот раз призывом к собиранию и изучению народных песен» [7: с. 241–242]. В рукописной редакции этой статьи Гердер отмечает, что даже для диких и малокультурных народов эти песни — «архив народов, сокровищница их науки и религии, их теогонии и космогонии, деяний отцов и событий их истории, отпечаток их сердца, картина их домашней жизни в радости и горе, на брачном ложе и на смертном одре» [7: с. 242].

Как видим, это гердеровское понимание роли и значения народных песен очень близко тому, что пишет об украинских народныхпесняхвначалесвоейстатьи«О малороссийскихпеснях» Гоголь. Правда, Гоголь мог не знать упомянутых выше работ Гердера, но зато он, как об этом свидетельствует статья Гоголя «Шлецер, Миллер и Гердер», несомненно, был хорошо знаком с главным трудом этого выдающегося немецкого просветителя «Идеи к философии истории человечества» (1784–1791) (сокращенный русский перевод этой книги: «Мысли, относящиеся к философической истории человечества, по разумению и начертанию Гердера» (СПб., 1829 — в это издание вошла только первая часть «Идей»), где Гердер, в частности, возражая против претензий европейцев судить обо всех народах с точки зрения своих культурных достижений, подчеркивает, что «ни один народ в Европе не достиг культуры сам по себе (здесь и ниже курсив Гердера. –

С.Д.)» и что многие народы мира вложили свою лепту в строительство величественного здания «республики европейских наро-

дов» [8: с. 458].

18

Помимо всего прочего, Гоголя, как и других славянофилов (хотя это направление русской общественной мысли и философии сформировалось позднее, в конце 30-х – начале 40-х годов ХIХ века), по-видимому, особенно привлекали в книге Гердера гуманистический характер его концепции и то, что он с симпатией отзывался о славянских странах и народах. На последнее обстоятельство обратил внимание в послесловии к книге Гердера А.В. Гулыга: «Гердер пишет о славянах с подлинной теплотой, выделяя черты их национального характера: трудолюбие, добродушие, гостеприимство. Рассматривая взаимоотношения славян с соседями, он отмечает, что «многие нации, но больше всего немецкие племена, совершали по отношению к ним тяжелые преступления», франки и саксы угнетали и уничтожали славянские племена. Гердер предсказывал освобождение и большое историческое будущее славянским народам. Глава о славянах в книге Гердера нашла широкий отклик у деятелей славянского Возрождения ХIХ в. Ее перепечатывали в славянских журналах» [8: с. 635].

И действительно, в книге шестнадцатой своих «Идей» Гердер как бы мимоходом подчеркивает, что «…от славян учился немец» [8: с. 477]. Показательно также, что в той же шестнадцатой книге в конце главы о славянах Гердер вновь, как и в своих ранних работах, призывает к собиранию и изучению фольклора славянских народов. Он отмечает, что «…в разных странах созданы полезные превосходные труды по истории славянского народа», но в этих трудах все-таки многого не хватает, в них есть ощутимые пробелы. Единственная возможность восполнить эти пробелы — это использование других, в том числе фольклорных источников, «…чтобы исчезающие остатки славянских обычаев, песен и сказаний были собраны и чтобы, наконец, была создана целостная история этого племени, чего настоятельно требует общая картина человечества» [8: с. 471–472].

Конечно, в своей статье «О малороссийских песнях» Гоголь не ограничился усвоением и развитием идей Гердера, а отразил общее направление украинских фольклорных изучений и кон-

19

цепций ранней украинской и — шире — русской и славянской фольклористики, особенно в представлениях об историческом значении народных песен: «Песни малороссийские могут вполне назваться историческими, потому что они не отрываются ни на миг от жизни и всегда верны тогдашней минуте и тогдашнему состоянию чувств» [3: УIII; с. 91].

Идалее Гоголь по содержанию, тематике, основным мотивам

иобразам условно делит все украинские песни на две группы. Для первой группы песен характерны мотивы «широкой воли козацкой жизни». Главный герой их — запорожский казак: «Там одни козаки, одна военная, бивачная и суровая жизнь» [3: УIII; с. 92]. Обычные мотивы их — покидающий свой дом, своих родных и близких «козак», которого «ничто не в силах удержать», или тот же «козак», умирающий от ран в «неизмеримой степи», собирающий все свои силы, чтобы в последний раз взглянуть «на своих товарищей»:

То ще добре козацька голова знала, Що без вийска козацького не вмирала.

Увидевши их, он насыщается и умирает» [3: УIII; с. 91–92]. Приведенные здесь Гоголем строки взяты из думы «Смерть Федора Безродного» и цитируются по сборнику Н.А. Цертелева «Опыт собрания старинных малороссийских песней» (С. 50). В том же сборнике напечатана еще одна песня — «О побеге трех братьев из Азова», — один из куплетов которой Гоголь в своей статье прямо не цитирует, а дает в вольном пересказе: «…вид ли убитого козака, с широко раскинутыми руками на траве, с разметанным чубом, клекты ли орлов в небе, спорящих о том, кому из них выдирать козацкие очи: всё это живет в песнях и окинуто смелыми красками» [3: УIII; с. 92]. В предисловии к своему сборнику Н.А. Цертелев не только особо выделяет эту песню, но и приводит русский перевод ее: «На холме лежит умерший козак, сизые орлы выклевывают глаза ему; серые косматые волки рвут тело и, растерзав на части, гложут между кустов желтые кости несчастного!» (Опыт собрания старинных малороссийских пес-

ней». – С. 8).

20