Фольклор в статьях и письмах Н.В. Гоголя. Учебное пособие

Давая краткий обзор первой группы песен, Гоголь формулирует и основную идею их: «Узы этого братства для него («козака. – С.Д.) выше всего, сильнее любви» [3: УIII; с., 91]. Ср. речь Тараса Бульбы перед решающим сражением запорожских казаков с поляками, засевшими в городе Дубно: «Вот в какое время подали мы, товарищи, руку на братство! Вот на чем стоит наше товарищество! Нет уз святее товарищества!» [3: II, 133]. И по другим мотивам эта тематическая группа песен близко и непосредственно связана с повестью «Тарас Бульба», что уже не раз отмечалось исследователями.

Остальнаячастьпесен,помнениюГоголя,«изображаетдругую половину жизни народа». Это те песни, которые, по современной классификации, можно назвать лирическими: «в них разбросаны черты быта домашнего» (3: УIII; с. 92). Впрочем, примерно на те же группы делил украинские народные песни и М. Максимович в своем одноименном сборнике, вышедшем в свет в том же году, что и рассматриваемая статья Гоголя. Уже на титульном листе сборника «Украинские народные песни, изданные Михаилом Максимовичем» (Часть первая. М., 1834) составитель подразделяет все представленные здесь песни на три разряда: «Книга I. Украинские Думы (здесь и далее курсив Максимовича. – С.Д.). Книга II. Песни Козацкие былевые. Книга III. Песни Козацкие бытовые».

Художественный мир бытовых песен, как отмечает Гоголь, во всем представляет совершенную противоположность военным песням: «здесь, напротив, один женский мир, нежный, тоскливый, дышащий любовью» [3: УIII; с. 92].

Чтобы дать представление об этой своеобразной поэтической энциклопедии народной жизни, о семейном и бытовом укладе Малороссии, Гоголь приводит несколько украинских песен, иногда в отрывках, иногда полностью. Можно только догадываться, почему Гоголь посвятил любовным и семейно-бытовым лирическим песням бóльшую часть своей статьи. По-видимому, потому, что именно лирическая поэзия несла в себе черты подлинной народности, которая, по широко известным и часто цитирующимся словам самого Гоголя, «состоит не в описании сарафана, но в

21

самом духе народа» (статья «Несколько слов о Пушкине» (1832) [3: УIII; с. 51]).

Как показывает Гоголь в статье «О малороссийских песнях», любовная тема в этих песнях чаще всего проявляется как воспоминание о весьма кратковременных, былых счастливых днях, за которыми наступали долгие годы разлуки: «Годы эти были проводимы женщинами в тоске, в ожидании своих мужей, любовников, мелькнувших перед ними в своем пышном военном убранстве, как сновидение, как мечта. Оттого любовь их делается чрезвычайно поэтическою» [3: УIII; с. 92].

Идалееследуетлирическивзволнованныйфрагментстатьи,где Гоголь говорит о силе чувств и любовных переживаний женщины, разлученной со своим «чернобровым супругом» - «этим мощным, вольным питомцем войны». Но писатель не довольствуется свободным пересказом основных тем и мотивов бытовых лирических песен, а приводит, очевидно, по памяти, отрывок одной из них:

Ой, чорные бровенята! Лыхо мини з вами:

Не хочете ночеваты

Ни ноченьки сами [3: УIII; с. 92].

Но если точного соответствия четырем строкам этой песни мы не найдем ни в одном из известных Гоголю сборников украинских песен, то источник следующей цитируемой в статье песни можно легко установить. Это отрывок песни ХХХУI из сборника «Малороссийские песни, изданные М. Максимовичем (М., 1827. С. 64), одного из трех сборников, который и послужил непосредственным поводом для написания рассматриваемой статьи Гоголя. В этой песне отчаявшаяся увидеть своего возлюбленного женщина жалуется на свое одиночество, на свою печальную участь:

Да вжеж мини не ходыты, Куды я ходыла!

Да вжеж мини не любиты, Кого я любила!

22

Да вжеж мини не ходыты Ранком по-пид замком!

Да вжеж мини не стояты Из моим коханком!

Да вжеж мини не ходыты В лиски по оришки!

Да вжеж мини минулися

Дивоцкие смишки! [3: УIII; с. 93].

Среди 412 записей южнорусских и малороссийских песен, поступивших после смерти Гоголя в Румянцевский музей и описанных в 1908 году Г.П. Георгиевским, содержится и близкий вариант приведенной выше песни:

Та вже не ходыты яром за товаром, Та вже не стояты з козаком Иваном. Та вжеж ни ходыты, куда я ходыла, Та вжеж ни любиты, кого я любила. Та не ходыты пишки по оришки,

Уже миняются дивоцки насмишки [9: с. 341].

Прежде чем передать содержание следующей песни, Гоголь встатье,адресованнойвосновномрусскомучитателю,делаетследующее предварительное замечание: «Чтобы сколько-нибудь сделать доступною для не знающих малороссийского языка глубину чувств, рассыпанных в этих песнях, привожу одну из них в переводе:

Рассердился, разгневался на меня мой милый! Вот он седлает своего вороного коня и едет далеко-далеко от меня.

«Куда же ты, мой милый, голубчик мой сизый, куда ты уезжаешь? Кому ты меня, беззащитную, молодую, кому оставляешь?» «Оставляю тебя, моя милая, одному Богу. Жди меня, пока не

возвращусь из дальней дороги».

О, если б я знала, если бы видела, откуда будет ехать мой милый: я бы ему по всей дороге мостила мосты из зеленого тростника и всё бы ждала его в гости.

23

Боже Всесильный! Выровняй все долины и горы, чтобы везде было ровно, чтобы оттоле ему до самого дому было хорошо ехать.

Чу! луга шумят, берега звенят, по дороге зеленеет трава — это он! это мой милый едет!

Чу!лугашумят,берегазвенят,расцветаеткалина,—верно,где- нибудь мой милый, голубчик мой сизый, с другою разговаривает.

«Зачем же ты не приехал, зачем не прилетел, как я тебе говорила? Коня ли не имел, дороги ли не знал, или мать не велела­ тебе?»

«Я коня имею; я и дорогу знаю, и мать еще вчера с вечера велела мне седлать коня.

Но только лишь сяду на коня, только лишь выеду за ворота, как уже бежит за мною другая и так жалко стонет, так плачет, что тоска ее хватает за самое сердце» [3: УIII; с. 93].

Конечно, в таком вольном, хотя и близком к оригиналу, переводе украинской песни на русский язык, многое из колорита и стиля песни утрачивается, но это даже входило в художественные расчеты Гоголя-переводчика, которому было важно передать общий смысл и содержание песни. Вот как формулировал Гоголь свои принципы перевода фольклорных произведений с украинского языка на русский в одном из писем к М.А. Максимовичу (от 20 апреля 1834 года из Петербурга): «О переводах я тебе замечу вот что. Иногда нужно отдаляться от слов подлинника нарочно для того, чтобы быть к нему ближе. Есть пропасть таких фраз, выражений, оборотов, которые нам, малороссиянам, кажутся очень будут понятны для русских, если мы переведем их слово в слово, но которые иногда уничтожают половину силы подлинника. Почти всегда сильное лаконическое место становится непонятным на русском, потому что оно не в духе русского языка; и тогда лучше десятью словами определить всю обширность его, нежели скрыть его… . В переводе более всего нужно привязываться к мысли и менее всего к словам, хотя последние чрезвычайно соблазнительны и, признаюсь, я сам, который теперь рассуждаю об этом с таким хладнокровным беспристрастием, вряд ли бы уберегся от

24

того, чтобы не влепить звонкое словцо в русскую речь, в простодушной уверенности, что его и другие так же поймут. Помни, что твой перевод для русских, и потому все малороссийские обороты речи и конструкцию прочь!» [3: Х; с. 311-312].

Среди записей одной из украинских песен, содержащихся в двух гоголевских тетрадях, изданных Г.П. Георгиевским в сборнике «Памяти В.А. Жуковского и Н.В. Гоголя», мы находим строки, текстологически близкие приведенной выше песне «Рассердился, разгневался на меня мой милый…»:

Ой, куда ты, козаченька, отъизжаешь, Ой, ты мене молодую кому вручаешь? Вручаю дивчиноньку Господу Богу,

А сам пиду, сам же поиду, Днипром за водою. Ой, килы ж тебе, козаченько, у гости ожидаты? Ожидай, дивчинонька, тоди у гости,

Як поросте зелена травыця у тебе на погости [9: с. 342].

Вданной статье мы отчетливо видим две ипостаси Гоголя:

ифольклориста, и глубоко религиозного человека. Поэтому и украинскиенародныепеснирассматриваютсяимвконтекстехристианской православной культуры, сквозь призму религиозного миросозерцания писателя. Это подтверждает следующий за приведеннойвышепеснейфрагментстатьиГоголя:«Можнопривесть до тысячи подобных песен, может быть, даже гораздо лучших. Все они благозвучны, душисты, разнообразны чрезвычайно. Везде новые краски, везде простота и невыразимая нежность чувств. Где же мысли в них коснулись религиозного, там они необыкновенно поэтически<е>. Они не изумляются колоссальным созданиям вечного Творца: это изумление принадлежит уже ступившему на высшую ступень самопознания; но их вера так невинна, так трогательна, так непорочна, как непорочна душа младенца. Они обращаются к Богу, как дети к отцу; они вводят Его часто в быт своей жизни с такою невинною простотою, что безыскусственное Его изображение становится у них величественным в самой простоте своей. От этого самые обыкновенные предметы в песнях

25

их облекаются невыразимою поэзией, чему еще более помогают остатки обрядов древней славянской мифологии, которые они покорили Христианству. Часто тоскующая дева умоляет Бога, чтобы Он засветил на небе восковую свечку, пока ее милый перебредет через реку Дунай. На всем печать чистого первоначального младенчества, стало быть и высокой поэзии» [3: УIII; с. 94]. Ср. в сборнике «Памяти В.А. Жуковского и Н.В. Гоголя» запись Гоголя на украинском языке пересказанной выше песни:

Ой, засвичу я ясную свичу, Пущу ж ее аж до Бога, Щоб моему миленькому Счасливая дорога. Засвичу ж я ясную свичку, Пущу ж ее по над ричку, Щоб моему миленькому

Було видно на всю ничку…[9: с. 255].

Гоголь и до статьи «О малороссийских песнях» пытался разгадать сокровенную тайну искусства прошлых времен, не только народного поэтического творчества, но и искусства профессионального, пространственного, например, архитектуры. Об этом свидетельствует еще одна, более ранняя статья из «Арабесок» Гоголя — «Об архитектуре нынешнего времени» (1831). И здесь Гоголь-писатель, Гоголь-эстетик, теоретик искусства неотделим от Гоголя — религиозного мыслителя. Показательно, что в этой статье мы видим ростки тех эстетических идей, которые с такой силой и проникновенностью, с таким теплым лиризмом будут развиты в статье об украинских песнях. Секрет притягательности искусства предшествующего времени, в частности, средневековой архитектуры Гоголь видит в том, что вся она устремлена

кнебу: «Они прошли, те века, когда вера, пламенная, жаркая вера устремляла все мысли, все умы, все действия к одному, когда художник выше и выше стремился вознести создание свое к небу,

кнему одному рвался и пред ним, почти в виду его, благоговенно подымал молящуюся свою руку» [3: УIII; с. 56].

26

Другая же причина величия и гениальности архитектуры прошлых веков, например, средневековья, по мнению Гоголя, в том, что в средние века была целостная жизнь, целостный взгляд на искусство. И пусть это было время, как подчеркивает Гоголь, «…темного, не освещенного дробью познаний, ума» [3: УIII; с. 56], но все было подчинено одной цели, одному единому замыслу: «Как только энтузиазм средних веков угас и мысль человека раздробилась и устремилась на множество разных целей, как только единство и целость одного исчезло — вместе с тем исчезло и величие. Силы его, раздробившись, сделались малыми; он произвел вдруг во всех родах множество удивительных вещей, но истинно великого, исполинского уже не было» [3: УIII; с. 58].

Такую же «целость», такое же величие духа, такое же единство художественного замысла Гоголь видит и в народных песнях: «Изложение песней их, как женских, так и козацких, почти всегда драматическое — признак развития народного духа и деятельной, беспокойной жизни, долго обнимавшей народ. Песни их почти никогда не обращаются в описательные и не занимаются долго изображением природы. Природа у них едва только скользит в куплете; но тем не менее черты ее так новы, тонки, резки, что представляют весь предмет: впрочем, к ним прибегают для того только, чтобы сильнее выразить чувства души, и потому явления природы послушно влекутся у них за явлениями чувства. То же самое у них представляется разом и во внешнем и во внутреннем мире. Часто вместо целого внешнего находится только одна резкая черта, одна часть его. В них нигде нельзя найти подобной фразы: был вечер; но вместо этого говорится то, что бывает вечером, например:

Шли коровы из дубровы, а овечки с поля.

Выплакала кари очи, край милого стоя» [3: УIII; с. 94].

Как и большинство приведенных выше в статье малороссийских песен, так и эти две начальные строки народной украинской песни цитируются Гоголем по сборнику «Малороссийские песни, изданные М. Максимовичем — (М., 1827. С. 67. Песня ХХХУIII с соответствующей заменой слова «козака» на «милого»).

27

Важным положением статьи Гоголя является мысль о тесной связи в песне слова и напева, слова и мелодии, о характере музыки в народных песнях. И здесь Гоголь отчасти развивает те эстетические принципы, которые были намечены им в первой статье «Арабесок» — «Скульптура, живопись и музыка» (1834). Здесь музыка противопоставляется скульптуре и живописи, как выражение самого высокого, чисто духовного в человеке и вместе с тем как искусство страсти, порыва, устремленного ввысь от чисто земных, подчас меркантильных соображений и помыслов. В конце статьи Гоголь восклицает: «О, будь же нашим хранителем, спасителем, музыка! Не оставляй нас! буди чаще наши меркантильные души! ударяй резче своими звуками по дремлющим нашим чувствам! Волнуй, разрывай их и гони, хотя на мгновение, этот холодно-ужасный эгоизм, силящийся овладеть нашим миром» [3: УIII; с. 12]. Это восторженное отношение Гоголя к музыке, как, впрочем, и к двум другим рассматриваемым в статье видам искусства, объясняется во многом тем, что музыка, по мысли писателя, - дар человеку самого Творца, ниспосланный свыше: «Но в наш юный и дряхлый век ниспослал Он могущественную музыку, стремительно обращать нас к Нему. Но если и музыка нас оставит, что будет тогда с нашим миром?» [3: УIII; с. 13].

Заключительный пассаж статьи «О малороссийских песнях» также посвящен музыке, но музыке не просто как одному из видов искусства, а музыке народной, мелодиям и напевам песен, как русских, так и украинских. Сравнивая музыку русских и малороссийских песен, Гоголь, отчасти вслед за М.А. Максимовичем, но по большей части совершенно самостоятельно размышляет: «Характер музыки нельзя определить одним словом: она необыкновенно разнообразна… Русская заунывная музыка выражает, как справедливо заметил М. Максимович, забвение жизни: она стремится уйти от нее и заглушить вседневные нужды и заботы; но в малороссийских песнях она слилась с жизнью — звуки ее так живы, что, кажется, не звучат, а говорят: говорят словами, выговаривают речи, и каждое слово этой яркой речи проходит душу…(в «Предисловии» к своему сборнику М. Максимович от-

28

мечал: «Русские песни отличаются глубокой унылостию, отчаянным забвением, каким-то раздольем и плавною протяжностию», а малороссийские выражают «более досаду и тоску», «больше действия», «драматическое изложение предмета» «Малороссийские песни, изданные М. Максимовичем. – М., 1827. С. ХII–ХУ) [С.Д.])… Безотрадное, равнодушное отчаяние иногда слышится в ней (песне. – С.Д.) так сильно, что заслушавшийся забывается

ичувствует, что надежда давно улетела из мира» [3: УIII; с. 96] (ср. с приведенными выше заключительными строками статьи «Скульптура, живопись и музыка»: «Но если и музыка нас оставит, что будет тогда с нашим миром?»).

Тот глубоко личный пафос, с которым Гоголь говорит о музыке, сочетается в статье «О малороссийских песнях» с размышлениями о тесной связи эстетической функции музыки с жизнью общества, народа: «Ничто не может быть сильнее народной музыки, если только народ имел поэтическое расположение, разнообразие и деятельность жизни; если натиски насилий и непреодолимых вечных препятствий не давали ему ни на минуту уснуть

ивынуждали из него жалобы и если эти жалобы не могли иначе

инигде выразиться, как только в его песнях» [3: УIII; с. 97]. Статья «О малороссийских песнях» еще раз обнаруживает

глубокое и всестороннее знание и понимание писателем сущности и значения песенного фольклора, как русского, так и украинского. Последний был ему хорошо известен не только по сборникам М.А. Максимовича. Гоголь действительно знал очень много старинных народных украинских песен. И не только знал, но и любил их исполнять, о чем уже после смерти писателя вспоминал педагог и литератор Н.И. Иваницкий (который, кстати, будучи еще студентом 2-го курса философского факультета СанктПетербургского университета, слушал осенью 1834 года лекции Гоголя по истории средних веков). Н.И.Иваницкий в статье «Выправка некоторых биографических известий о Гоголе» свидетельствует, что Гоголь и его земляки-украинцы сначала восстанавливали по памяти тексты и мелодии старинных малороссийских песен, а «в последующие музыкальные вечера пели уже только

29

те песни, которые всеми ими признаны были за лучшие, и притом в восстановленном виде» («Отечественные записки», 1853. Кн. II.Смесь. С. 112). В той же статье приведен список особенно любимых Гоголем украинских песен и излюбленное его выражение: «упьемся прежними нашими песнями». Как пишет Н.И. Иваницкий, Гоголь именно «“упивался” некоторыми напевами, так что иной куплет повторял раз по тридцать сряду в каком-то поэтическом забытьи, пока наконец всем надоедал и земляки останавливали его словами: ”Годи, годи, Мыкола!”» (там же. С. 113).

О том, что Гоголь любил напевать украинские народные песни, вспоминал и М.А. Максимович, который в письме к поэту и критику С.П. Шевырёву после смерти Гоголя пересказал свой сон, «будто пришел ко мне (Гоголь. – С.Д.) и говорит: послушай, какую спою тебе песню! И, ставши посреди комнаты, начинает выпевать сквозь зубы, с своими жестами, такие глубокие и сильные звуки, и все crescendo, что я и пробудился от них с слезами на глазах» (цит. по: Паламарчук П.Г. Узор «Арабесок». Примечания // Гоголь Н.В. Арабески / подготовка текстов, послесловие, примечания П.Г. Паламарчука. – М., 1990. С. 416).

То постоянное противопоставление народной песенной истории и истории книжной, которое явственно прослеживается в статье «О малороссийских песнях», мы встречаем и в цитировавшемся выше письме к И.И. Срезневскому от 6 марта 1834 года из Санкт-Петербурга: «Если бы наш край не имел такого богатства песен — я бы никогда не писал Истории его, потому что я не постигнул бы и не имел понятия о прошедшем, или История моя была бы совершенно не то, что я думаю с нею сделать теперь. Эти-то песни заставили меня с жадностью читать все летописи и лоскутки какого бы то ни было вздору» [3: Х; с. 299].

Как известно, в начале 30-х годов Гоголь задумал написать «ИсториюМалороссии»,очемонсообщаетвписьмекМ.А.Максимовичу от 9 ноября <1833> года из Петербурга: «Теперь я принялся за историю нашей единственной, бедной Украины… Мне кажется, что я напишу ее, что я скажу много того, чего до меня не говорили» [3; Х, 284]. К сожалению, этот замысел не был осу-

30