Фольклор в статьях и письмах Н.В. Гоголя. Учебное пособие

сказал он и, взяв со стола прерванное моим приходом письмо, прочел из него выразительно:

Мне с жинкой не возиться; А тютюн да люлька Казаку в дорози Знадобится!..

«А я привез вам только что полученную мною из Украины народную песню о Мазепе», — сказал я. Еще в детстве моем я слышал эту песню от слепой старухи в Самусеевке (Хорольского уезда), а тут довелось мне услышать из уст творца «Полтавы», который прочел ее дважды по моему списку, а потом повторил уже наизусть следующий куплет:

У Кiева на Подоли Порубаны груши; Погубыв же пес Мазепа Невинныи души…»

(Максимович М.А. Оборона украинских повестей Гоголя // «Литературный вестник», 1902, том III, кн. 1. С. 113).

Более подробно о М.А. Максимовиче, П.А. Лукашевиче (товарище Гоголя по Нежинской гимназии высших наук), В. Залесском, З. Доленге-Ходаковском, а также о других украинских, польских фольклористах, о связи русской науки о фольклоре с фольклористикой славянских стран см. в «Истории русской фольклористики» М.К. Азадовского [6: I; с. 255–327].

О сборнике З. Доленги-Ходаковского [литературный псевдоним польского историка и этнографа Адама Чарноцкого (1784–1825)] Гоголь упоминает в письме к М.А. Максимовичу из Санкт-Петербурга от 9 ноября <1833> года: «Я очень порадовался, услышав от вас о богатом присовокуплении песен в собрании Ходаковского. Как бы я желал теперь быть с вами и пересмотреть их вместе… Я сам теперь получил много новых, и какие есть между ними прелести. Я вам их спишу. Не так скоро, потому что их очень много. Да, я вас прошу, сделайте милость, дайте списать

41

все находящиеся у вас песни, выключая печатных и сообщенных вам мною. Сделайте милость и пришлите этот экземпляр мне. Я не могу жить без песен (курсив мой. – С.Д.). Вы не понимаете, какая это мука. Я знаю, что есть столько песен, и вместе с тем не знаю… Велите переписать четкому, красивому писцу в тетрадь in quarto на мой счет. Я не имею терпения дождаться печатного; притом я тогда буду знать, какие присылать вам песни, чтобы у вас не было двух сходных дублетов. Вы не можете представить, как мне помогают в истории песни. Даже не исторические, даже похабные: они все дают по новой черте в мою историю, все разоблачают яснее и яснее, увы, прошедшую жизнь и, увы, прошедших людей. Я вам за то пришлю находящиеся у меня, которых будет до двухсот, и что замечательно — что многие из них похожи совершенно на антики, на которых лежит печать древности, но которые совершенно не были в обращении и лежали зарытые» [3:

Х; с. 284–285].

Мы привели столь подробную выдержку из письма Гоголя, потому что оно очень важно для уяснения взглядов и воззрений писателя на песенный фольклор, на связь песен с историей, на количество и тематическое разнообразие песен имеющихся в распоряжении Гоголя еще до знакомства с рукописным сборником Ходаковского и опубликованными сборниками М.А. Максимовича, П.А. Лукашевича, В. Залесского. О неподдельной и искренней любви Гоголя к народным песням мы уже писали выше (вспомнимприводившиесявышевосторженныесловаписателяопеснях в цитируемом здесь письме: «Моя радость, жизнь моя! песни! как я вас люблю! Что все эти черствые летописи, в которых я теперь роюсь, пред этими звонкими, живыми летописями!» [3: Х; с. 284]. Говорилось выше и о том, что Гоголь в начале 30-х годов задумал писать «Историю Малороссии», основав ее во многом на песенном украинском фольклоре. Интересно и упоминание о жанровой специфике исторических песен, которые уже тогда Гоголь отделял от лирических, в том числе сатирико-юмористических («похабных», по определению писателя). Наконец, в данном письме Гоголь довольно точно указывает о количестве имеющихся у него

42

украинских песен, записанных для него матерью или сестрой, его знакомыми, а, возможно, и им самим.

О том, что и до знакомства с указанными выше сборниками украинских и польских фольклористов у Гоголя имелось много текстов украинских народных песен, свидетельствует и более позднее письмо писателя к И.И. Срезневскому от 6 марта 1834 года из Петербурга: «Песен я знаю и имею много. Около 150 песен я отдал прошлый год (т.е. в 1833 году. – С.Д.) Максимовичу, совершенно ему неизвестных. После того я приобрел еще около 150. У Максимовича теперь уже 1200. Но я бьюсь об чем угодно, что теперь же еще можно сыскать в каждом хуторе, подальше от большой дороги и разврата, десятка два неизвестных другому хутору» [3: Х; с. 300].

А еще ранее, 12 февраля 1834 года из Петербурга, Гоголь пишет самому Максимовичу: «Песен я тебе с большою охотою прислал <бы> (по-видимому, речь идет уже о других песнях, не переданных Максимовичу ранее, в 1833 году. – С.Д.), но у меня их ужасная путаница. Незнакомых тебе, может быть, будет не более ста (черновой вариант: «будет более ста». – С.Д.), зато известных, верно, около тысячи, из которых большую часть мне теперь нельзя посылать. Если бы ты прислал свой список с находящимися у тебя, тогда бы я знал, какие тебе нужны, и прочие бы выправил с моими списками и послал бы тебе» [3: Х; с. 297–298].

Наконец,вписьмекМаксимовичуот12марта1834годаизПетербурга Гоголь предлагает ему издавать сборник украинских песен совместно, и обязательно на родине, в Киеве, в том числе и с записями самого Гоголя: «Песни нам нужно издать непременно в Киеве. Соединившись вместе, мы такое удерем издание, какого еще никогда ни у кого не было. Весну и лето мы бы там славно отдохнули, набрали материалов, а к осени бы и засели работать. Послушай, не бросай сего дела! Подумай хорошенько» [3: Х; с. 302].

Но вскоре, поняв, что Максимович хочет издавать песни самостоятельно и не собирается с ним кооперироваться и тем более делиться своими записями, Гоголь не без досады пишет ему через две недели 26 марта того же 1834 года: «Ты, нечего сказать,

43

мастер надувать (ср. то же выражение в письме к М.П. Погодину от 14 декабря 1834 года из Петербурга: «Ты мастер большой надувать…» ([3: Х; с. 345]. – С.Д.). Пишет: посылаю песни, а между тем о них ни слуху, ни духу; заставил разинуть рот, а вареника

ине всунул» [3: Х; с. 306] (здесь Гоголь для того, чтобы резче и сильнее передать свою досаду, обращается к реминисценции из собственного творчества («Вечера на хуторе близ Диканьки»), использует юмористический эпизод из «Ночи перед Рождеством»

ознахаре Пацюке, которому вареники сами прыгали в рот: «… Пацюк разинул рот, поглядел на вареники и еще сильнее разинул рот» и т.д. [3: I; с. 224]). Впрочем, скорее всего, речь идет об уже вышедшем в свет сборнике «Украинские народные песни, издан- ныеМихаиломМаксимовичем.Частьпервая.Кн.I-III»(М.,1834), который он обещал прислать Гоголю.

Несколькими строками ниже в том же письме Гоголь сообщает Максимовичу, что кто-то из знакомых взял у него на время и не вернул сборник Вацлава Залеcского (Waclaw z Oleska) «Песни польские и русские народа галицийского» (Львов, 1833), в котором вперемежку были напечатаны украинские и польские песни: «Вацлав, я тебе говорил, что отжилен у меня совершенно безбожно одним молодцом, взявшим на два часа и улизнувшим, как я узнал, совершенно из города» [3: Х; с. 306].

Азатем он снова возвращается к сборнику Максимовича

ивозражает против его классификации песен: «…Зачем ты делишь свое собрание на гулливые, козацкие и любовные? Разве казацкие не гулливые и гулливые не все ли козацкие… Разве нет таких песней, у которых одна половина любовная, а другая гулливая. По мне, разделения не нужно в песнях. Чем больше разнообразия, тем лучше. Я люблю вдруг возле одной песни встретить другую, совершенно противного содержания» [3: Х; с. 306].

Не довольствуясь этим возражением, Гоголь тут же предлагает свою классификацию народных украинских песен: «Мне кажется, что песни должно разделить на два разряда: в первом должныпоместитьсявсетвоитрипервыеотделения,вовтором— обрядные. Много же, если на три разряда: 1-й — исторические

44

(исторические песни Гоголь особо выделяет и в одном из более ранних писем к Максимовичу от декабря 1833 года [3: Х; с. 289], 2-й — все, выражающие различные оттенки народного духа, и 3<-й>—обрядные.Впрочем,какбытонибыло,разделениевещь последняя» [3: Х; с. 306] (справедливости ради следует отметить, что в предисловии к своему сборнику Максимович оговаривался, что его деление «только приблизительно». – С.Д.).

Замечательно, что предложенное здесь Гоголем «разделение» народных песен на «разряды», хотя он, казалось бы, и не придает всему этому большого значения («по мне, разделения не нужно в песнях», «разделение вещь последняя»), вполне совпадает с современной классификацией песенного фольклора. В настоящее время почти во всех учебниках по фольклору по жанровому признаку выделяются «исторические песни» (иногда их называют «младшие» эпические песни (Костюхин Е.А. Лекции по русскому фольклору.–М.:Дрофа,2004.–С.206–212),«лирическиепесни», выражающие, по Гоголю, «различные оттенки народного духа»,

и«обрядовый фольклор» или «обрядовая поэзия» (см., например, книгу Ю.Г. Круглова «Русские обрядовые песни» – М., 1982).

Отесной связи песен с соответствующими моментами обряда Гоголь говорит и в более позднем письме к И.И. Срезневскому от 1 июня 1834 года из Петербурга: «Ваша мысль напечатать песни обрядные очень хороша. Недурно бы их было поместить совершенно в том порядке, в каком они следуют одна за другою во время обрядов, с объяснением при каких обстоятельствах. Это была бы очень нужная вещь. И верно бы все, понимающие важность этого дела, были бы вам очень благодарны» [3: Х; с 321]. Нелишне отметить, что и здесь Гоголь предвосхищает свое время,

ив ХХ веке обрядовые песни в полном соответствии с фольклористическими воззрениями писателя соотносимы с каким-либо этнографическим комплексом, праздником или определенным моментом свадебного обряда. Иначе говоря, как отмечает, исследователь обрядовой поэзии Ю.Г. Круглов в названном выше учебном пособии, «фольклорное произведение возникало как реакция на какое-нибудь обрядовое действие» (Круглов Ю.Г.

45

Русские обрядовые песни. – М.: Высшая школа, 1982. С. 11). Гоголь верно подметил и то, что среди песен есть такие, которые не просто сопровождаются обрядовыми действиями, но сами составляют часть их и без них не исполняются. Так, исследователь календарно-обрядовой поэзии И.И. Земцовский, обосновывая принцип расположения песен в составленном им сборнике, замечает: «Внутри праздничного цикла песни следуют соответственно праздничному ритуалу» [14: с. 539–540].

В письме к М.А. Максимовичу от 18 июля <1834> года из Петербурга Гоголь сообщает о том резонансе (причем не только в литературных кругах, но и при царском дворе), который вызвал его сборник «Украинские народные песни» (М., 1834. Цензурное разрешение 23 марта 1834 г.): «Я получил твои экземпляры песен и по принадлежности роздал, кому следовало. Препровождаю тебе благодарностьполучателей.Жуковскийчиталнекоторые.Онипроизвели эффект. Многие понравились наследнику (имеется в виду старший сын Николая I, наследник престола цесаревич Александр Николаевич, будущий император Александр II, оставшийся в российскойисториизаосвобождениемиллионовкрестьяноткрепостного ига как «царь-освободитель» (С.Д.)» [3: Х; с. 332].

О том, что Гоголь не переставал интересоваться народными украинскими песнями и после выхода в свет сборника М.А. Максимовича 1834 года (а, возможно, не оставил мысли издать и свой сборник) свидетельствует его письмо к последнему от 23 августа <1834> года из Петербурга: «Я получил много подвозу из наших краев (имеется в виду получение новых записей песен из дому от родных и знакомых. – С.Д.). Между ними есть довольно замечательных вещей» [3: Х; с. 339].

Ещеводномписьмектомужеадресатуот22января1835года Гоголь интересуется, нет ли у М.А. Максимовича каких-либо новых народных песен и преданий, которые он мог услышать в Киеве и записать: «Я думаю, что ты пропасть услышал новых песен. Ты должен непременно поделиться со мною и прислать. Да нет ли каких-нибудь эдаких старинных преданий? Эй, не зевай! Время бежит, и с каждым годом всё стирается» [ 3: Х; с. 349].

46

А письмо к М.А. Максимовичу от 22 марта <1835> года из Петербурга Гоголь начинает цитатой из своей любимой народной украинской юмористической песни «Ходить гарбуз по го­ роду…»:

«Ой, чи живы, чи здорови Вси родычи гарбузови?» [3: Х; с. 356].

И далее в том же письме Гоголь предостерегает своего приятеля от забвения и недооценки высокой эстетической ценности и исторического значения национального фольклорного и этнографического материала, призывает не воспринимать современнуюдействительностьслишкомсерьезно:«ЕйБогу,мывсестрашно отдалились от наших первозданных элементов. Мы никак не привыкнем (особенно ты) глядеть на жизнь, как на трын-траву, как всегда глядел козак. Пробовал ли ты когда-нибудь, вставши поутру с постели, дернуть в одной рубашке по всей комнате тро-

пака?» [3: Х; с. 357].

Последние строки этого фрагмента письма Гоголя лучше всякихаргументовговорятолюбвиписателянетолькоксвоимнациональным корням и первоосновам, но и к русским народным танцам, особенно к трепаку («тропаку», как называет его Гоголь) — старинной русской пляске, фигуры которой состоят из дробных шагов и притоптываний и импровизируются исполнителями. На Украине этой русской пляске близок по своему хореографическому рисунку и по своему быстрому темпу гопак. Неслучайно в журнальном варианте статьи «О малороссийских песнях» Гоголь ставит эти два танца в один ряд: «…под них (музыку и звуки народной песни. – С.Д.) можно плясать одного только гопака или трепака» [3: УIII; с. 640]. О значении для народа (особенно для запорожского казачества) этих танцев и плясок Гоголь неоднократно упоминает в сборнике «Миргород», в частности, в исторической повести «Тарас Бульба» (впервые напечатанной в первой части сборника в том же 1835 году, которым датируется и приведенное выше письмо Гоголя к М.А. Максимовичу): «…Нельзя было видеть без внутреннего движенья, как вся толпа отдирала

47

танец самый вольный, самый бешеный, какой только видел когдалибо мир, и который, по своим мощным изобретателям, понес название козачка» [3: II; с. 63]. О трепаке упоминается и во второй части сборника «Миргород», в повести «Вий»: «Философ Хома Брут был нрава веселого. Любил очень лежать и курить люльку. Если же пил, то непременно нанимал музыкантов и отплясывал тропака» [3: II; с. 181].

Если Гоголь вспоминал когда-либо известные ему ранее песни, он непременно, как настоящий собиратель, обязательно для себя записывал их. Даже за границей, в Риме, на обороте письма к А.С. Данилевскому от 2 февраля 1838 года Гоголь приводит четыре строчки не встречавшегося ранее ни в одном сборнике полуфольклорного произведения, которое он называет «Песнь невская» с любопытным рефреном:

Стоит царский дворец на Неве-реке. Петербургский мужик притащил его. А на ней стоит царь-гранитный столб.

Петербургский мужик притащил его [3: ХI; с. 123–124].

О каком «петербургском мужике» и о каком «царском дворце» идет речь в песне, непонятно, но в песне использован характерный для фольклора прием гиперболы. Петербург часто является местом действия лирических и исторических песен, но точного соответствия записи Гоголя и самого источника данной песни установить не удалось. Возможно, в ней в завуалированной и иносказательной форме говорится о строительстве в эпоху Петра Великого Санкт-Петербурга, замечательные дворцы и гранитные набережные которого на «Неве-реке» действительно были созданы трудом десятков тысяч «петербургских мужиков». В тексте одной из песен сборника М.Д. Чулкова мы встречаем те же топосы:

Как во городе во Санкт-Питере, Что на матушке на Неве-реке…[15; С. 213]

Впервые эта песня была опубликована в сборнике М.Д. Чулкова «Собрание разных песен» (СПб., 1770–1773) и затем много-

48

кратно переписывалась в рукописные сборники XYIII века. Данная песня была широко известна и в народе, и ее лишь условно можно назвать исторической, так как ни о каких конкретных событиях и лицах (как, впрочем, и в гоголевской записи) в ней не говорится. В тексте песни, помещенной в сборнике М.Д. Чулкова, содержится несколько сюжетных мотивов и эпизодов: оснастка корабля матросом, встреча его с красной девицей, их разговор, смерть девушки, скорбь молодца при вести о ее кончине. Таким образом, начавшись как историческая, данная песня получает дальнейшее лирическое сюжетное развитие и завершение.

Не то в отрывке песни, записанной Гоголем. Здесь нет никаких исторических реалий, по существу нет и сюжета, а приводится только ее начало. Но сам факт ее воспроизведения в письме (да еще написанном на чужбине) к своему ближайшему другу

иоднокашнику по Нежинской гимназии высших наук показателен для характеристики фольклористических взглядов и устремлений писателя.

МыслионародныхпесняхнеоставляютГоголяивследующем письме, адресованном уже своей матери и написанном 5 февраля 1838 года также из Рима. В конце этого письма он упоминает о «двух толстых рукописных книгах» — украинских народных песнях, собранных известным польским собирателем фольклорных

иэтнографическихматериаловЗорианомДоленгой-Ходаковским, о котором более подробно мы говорили выше: «Еще я позабыл спросить вас: отослали ли вы две толстые рукописные книги в Киев к профессору Максимовичу или отвезли их сами, бывши в Киеве?» [3: ХI; с. 126].

Вписьме к одному из ближайших друзей и своему однокашнику по Нежинской гимназии Н.Я. Прокоповичу от 2 ноября 1837 года из Рима Гоголь просит приобрести для него книги по славянской мифологии и истории, русскому и украинскому фольклору: «Если вышел перевод Славянской истории Шафарика (имеется в виду книга известного чешского ученого и общественного деятеля, фольклориста Павла-Йозефа Шафарика «Словенские древности» (1837), изданную М.П. Погодиным в переводе

49

русского слависта О.М. Бодянского. Первые две книги вышли в свет в 1837 году, третья – в 1838 году. – С.Д.) или что-нибудь относительно славян или мифологии славянской…, или хорошее издание русских песен, или малороссийских песен, — всё это возьми у Смирдина (А.Ф. Смирдин — петербургский книгопродавец. – С.Д.), пусть поставит на мой счет; также если есть что-то новое насчет раскольничьих сект. Если вышло Снегирёва описание праздников и обрядов (И.М. Снегирёв – профессор Московского университета, фольклорист. Гоголь имеет в виду его книгу«Русскиепростонародныепраздникиисуеверныеобряды». Ч. 1–4 (М., 1837–1839), первые части которой были опубликова-

ны в 1837 году. – С.Д.), пришли…» [3: ХI; с. 116].

В письме к тому же адресату от 15 апреля 1838 года из Рима Гоголь опять-таки просит покупать для него у А.Ф. Смирдина и присылать ему в Италию книги теперь уже не по украинской, а по русской этнографии и фольклору, по старообрядчеству, которые он даже называет «замечательными»: «Получил ли ты мою маленькую записочку.., в которой я просил тебя выслать все мои рукописи и к тому же присовокупить несколько новых замечательных книг.., которые взять от имени моего у Смирдина…, особенно книг относительно истории славянской и русской, русских обрядов, праздников и раскольничьих сект…» [3: ХI; с. 134].

ОбинтересеГоголякнароднымкалендарнымобрядамипраздникам свидетельствуют и его наблюдения над обрядами, близкими по духу и содержанию славянским праздникам. Так, в письме к своим родным сестрам А.В. и Е.В. Гоголь от 28 апреля 1838 года изРимаписательсравниваетитальянскиекарнавалысвосточнославянской масленицей: «Я не знаю, писал ли я вам что-нибудь о карнавале, то, что называется у нас масленицею… В последний вечер, который называется Moccolotti (итал. — маленькая свечка, огарок. – С.Д.), гасят масленицу…» [3: ХI; с. 138–139]. Ср. обряд сжигания масленицы в России: «К вечеру того дня, молодые люди обоего пола в своем селении на улицах поют песни; после того, каждый, взяв со своего двора по снопу соломы, вместе сожигают ее в селении, а чаще за селением [16: с. 43].

50