Теория перевода (когнитивно-прагматический аспект). Учебник

Западногерманский лингвист В. Вилс приводит развернутое определение перевода, в котором, в отличие от других ученых, не сводит суть перевода к созданию конечного текста, а справедливо отмечает двухэтапный характер перевода: «Перевод – это процесс обработки и вербализации текста, ведущий от текста на исходном языке к эквивалентному – по мере возможности – тексту на языке перевода и предполагающий содержательное и стилистическое осмысление оригинала. Перевод является внутренне расчлененным процессом, охватывающим две основные фазы: фазу осмысления, во время которой переводчик анализирует исходный текст с учетом его смысловой и стилистической интенции, и фазу языковой реконструкции, во время которой переводчик воспроизводит подвергнутый смысловому и стилистическому анализу исходный текст с оптимальным учетом требований коммуникативной эквивалентности» [Wills, 1977, 72].

Другой видный теоретик отечественной науки о переводе, блестящий переводчик-синхронист А.Д. Швейцер считает, что определение перевода должно отражать его многомерный и многофакторный характер. Перечислив языковые и внеязыковые детерминанты перевода, особо выделив важность учета культурных особенностей, предметных и коммуникативных ситуаций в оригинале и в переводе, а для художественного перевода ценность таких факторов, как литературная традиция, национальный колорит и дистанция времени, он предлагает определять перевод как:

–однонаправленный и двухфазовый процесс межъязыковой и межкультурной коммуникации, при которой на основе подвергнутого целенаправленному («переводческому») анализу первичного текста создается вторичный текст (метатекст), заменяющий первичный в другой языковой и культурной среде;

–процесс, характеризуемый установкой на передачу коммуникативного эффекта первичного текста, частично модифицируемый различиями между двумя языками, двумя культурами и двумя коммуникативными ситуациями [2009, 75].

11

Современная теория перевода исходит из того, что перевод – это особый вид опосредованной межкультурной коммуникации. Такое межъязыковое общение может осуществляться лишь при участии посредника (человека или компьютера), который способен воспринимать сообщение в письменной или устной форме на одном языке и воспроизводить его средствами другого языка. Следует особо отметить, что перевод отличается от гетерогенного языкового посредничества – реферирования, резюмирования, пересказа, составления аннотаций и т.п. (ср. «одним из способов… является сокращение объема и ограничение коммуникативной ценности первичного текста – оригинала). Порождаемый при этом вторичный текст содержит лишь наиболее существенную, с точки зрения специалиста, информацию. Процесс создания такого текста называется реферированием. Если процесс сокращения сочетается с синтезированием, речь идет о резюмировании. В отдельных случаях (например, в переработанных изданиях книг) коммуникативная ценность первичного текста приобретает новые элементы. Такие случаи квалифицируются как расширение первичного текста и … именуются редуцирующей транспозицией и расширяющей транспозици-

ей» [Швейцер, 2009, 43].

В качестве основного признака перевода выступает его предназначение (или функция) служить полноправной заменой или репрезентантом исходного текста/сообщения в дру-

гой языковой и культурной среде [Егер, 1986; Комиссаров, 2004; Швейцер, 2009]. Все другие виды посредничества

включают в себя элементы перевода, однако степень их ори-

ентированности на оригинал различна и зависит от характера создаваемого документа или поставленной перед переводчи-

ком конкретной задачи. «Для всех этих видов, кроме перевода, характерна переработка содержания текста оригинала, его структурирование, компрессия и обобщение по опреде-

ленным правилам» [Комиссаров, 2004, 50]. «В результате реферирования или аннотирования создается текст, не заме-

12

щающий текст оригинала и не репрезентирующий его, а лишь содержащий краткое или обобщенное изложение его основного содержания или его предельно сжатую чисто информационную характеристику. Ни реферат, ни аннотация не замещают первичного текста, не выступают в его ипостаси. Они лишь содержат информацию о нем» [Швейцер, 2009, 47].

Выполнить перевод означает создать репрезентант оригинала при условии адекватного воспроизведения содержания и структуры исходного текста. Отождествление перевода с оригиналом не только функционально, но и содержательно

иструктурно (цитирование по переводу исходного текста, высказывание суждений о содержании оригинала, его языка

истиля) происходит независимо от реальной близости двух текстов, исходя из презумпции их идентичности [Комисса-

ров, 2004, 110].

«Презумпция коммуникативной равнозначности возникает каждый раз, когда текст создается как перевод и используется в качестве такового» [Комиссаров, 2004, 53].

В этой связи особое значение приобретает телеологическое определение перевода (гр. telos /teleos/ – наука о целях), которое сформулировал В.Н. Комиссаров: «Перевод – это вид языкового посредничества, при котором на другом языке создается текст, предназначенный для полноправной замены оригинала в качестве коммуникативно равноценного последнему» [2004, 53]. Эффективность опосредованной межъязыковой коммуникации предполагает значительную степень точности перевода. Коммуникативное приравнивание разноязычных текстов в процессе перевода непосредственно связано с центральными понятиями теории перевода, а именно «эквивалентностью» и «адекватностью» [Комиссаров, 2004, 112], о которых речь пойдет ниже.

13

щий своеобразие оригинала. Цицерон, занимавшийся переводом древнегреческих текстов на латинский язык, сформулировал принцип перевода, который сохраняет свою актуальность и для современных переводчиков. Он считал, что переводить следует не слова, а мысли, не букву, но смысл, в соответствии с условиями и духом своего времени.

Однако столь органичный и плодотворный подход

кпереводу отнюдь не являлся преобладающим в древние и средние века. Значительным тормозом для развития переводческой мысли и практики оказались переводы религиозных текстов, в частности, Библии, где любое отступление от оригинала (даже изменение предлога) могло привести к обвинению в ереси. Переводчики, соответственно, отдавали предпочтение дословности или буквализму, что приводило

кискажению смысла и стиля оригинала, нарушало нормы языка перевода и, как следствие, не могло не создавать неясности, полной непонятности и даже мистификации текста перевода (ср. «В качестве примеров сознательной установки на дословность перевода можно назвать некоторые переводы Библии на греческий и латинский языки, а также на европейские языки эпохи средневековья, средневековые переводы произведений Аристотеля» [Швейцер, 2009, 65 ]).

Вэпоху Возрождения количество переводов значительно возросло в связи с развитием новых европейских языков, литератур и другого рода контактов между государствами. На этом этапе отчетливее стали осознаваться трудности перевода. В качестве протеста против дословного, буквального перевода возникла обратная тенденция к вольному переводу. Переводчик считал себя не посредником, а скорее деятелем культуры, решающим свои собственные задачи, подчас непосредственно не связанные с переводимым оригиналом, в результате чего переводимое произведение искажалось порой до неузнаваемости. «Эпоха классицизма ознаменовалась установкой на вольный перевод, полностью подчиняющий подлинник нормам этой эпохи. Представление об

15

эстетическом идеале классицизма лежало в основе попыток переводчиков той эпохи отредактировать подлинник, подчинить его собственным канонам» [Швейцер, 2009, 65 ]. Среди наиболее пострадавших от этой тенденции авторов был Шекспир, писавший на ранненовоанглийском языке. Многие переводы его произведений, относящиеся к эпохе Возрождения, а также ХIII и XIX векам, настолько искажали оригинал и его художественную ценность, что даже заставили усомниться в авторстве Шекспира. Отдельно следует упомянуть о так называемом «исправляющем переводе», получившем широкое распространение во Франции XVIII века, когда переводчики перестраивали, «улучшали» произведения переводимых авторов согласно требованиям «хорошего вкуса» (ср. характерное высказывание Флориана по поводу собственного перевода «Дон Кихота»: «рабская верность есть порок… В «Дон Кихоте» встречаются излишки, черты худого вкуса – для чего же их не выбросить?»[Швейцер, 2009, 65 ]). Результатом противоборства столь противоположных тенденций явился спор о «переводимости», затянувшийся на многие века. В центре дискуссии находились переводы художественной литературы, тогда как остальные сферы переводческой деятельности оставались в тени и не привлекали внимание критиков (продробнее см. Комиссаров, 2004).

Сомнения в ценности переводной литературы высказывали многие видные писатели и мыслители в самые различные эпохи, что привело к появлению так называемой теории непереводимости, в соответствии с которой перевод по сути оказывался невозможен [Комиссаров, 2004, 25]. В то время как поэты, критики и филологи высказывали сомнения в возможности воспроизвести в переводе художественные особенности оригинала, его национальную специфику, литературные, исторические и культурно-бытовые ассоциации и другие тонкости, общеизвестная языковедам уникальность словарного состава и грамматического строя каждого языка позволяла утверждать, что полное тождество текстов ориги-

16

нала и перевода в принципе невозможно и, как следствие, невозможен и сам перевод.

Складывалась парадоксальная ситуация, когда многовековая практическая деятельность объявлялась теоретически невозможной и как бы несуществующей. Широкую известность в этой связи получило высказывание Вильгельма Гумбольдта (1767-1835), который сомневался в возможности передать в переводе художественную ценность оригинала. Он считал, что всякий переводчик сталкивается с неразрешимой задачей и оказывается между Сциллой и Харибдой: либо в ущерб традиционным пристрастиям и языку своего народа он слишком близко придерживается оригинала, либо, наоборот, приносит подлинник в жертву особенностям своего языка и национального вкуса. При этом благополучно миновать эти подводные камни просто невозможно (В. фон Гумбольдт в письме к А. Шлегелю: «Всякий перевод представляется мне безусловно попыткой разрешить невыполнимую задачу. Ибо каждый переводчик неизбежно должен разбиться об один из двух подводных камней, слишком точно придерживаясь либо подлинника за счет вкуса и языка собственного народа, либо своеобразия своеобразия собственного народа за счет подлинника. Нечто среднее между тем и другим не только трудно достижимо, но и просто невозможно» [цит. по: Федоров, 2002, 31]). Несмотря на то, что знаменитый лингвист сам был переводчиком античной поэзии и занимался вопросами сопоставления различных языков, согласно его воззрениям возможен или буквальный, или вольный перевод. Тем не менее в предисловии к переводу «Агамемнона» Эсхила он убедительно показал пути преодоления многих, казалось бы, непреодолимых трудностей [Комиссаров, 2004]. «Подобный взгляд на переводимость самым непосредственным образом связан с одним из важнейших постулатов Гумбольдта о языке как форме выражения народного духа, об индивидуальном своеобразии языков, опреде-

17

ляемом духовным своеобразием народа, о несводимости языков друг к другу» [Швейцер, 2009, 100].

В современном языкознании проявились так называемые неогумбольдтианские концепции о языке, которые постулируют идею о том, что каждый язык создает собственную картину мира, членит отражаемую в нем действительность только ему присущим способом. При этом язык как бы навязывает каждому следующему поколению именно такую картину мира, вынуждая его видеть окружающий мир сквозь концептуальную сетку данного языка. «В частности в трудах Л. Вейсгербера утверждается детерминирующая роль языка, образующего «промежуточный мир» (Zwischenwelt), сквозь который человек воспринимает действительность. Различное членение языкового содержания в специфических для отдельных языков семантических полях свидетельствует, согласно Вейсгерберу, о том, что каждый родной язык содержит «обязательный для данного языкового коллектива промежуточный мир», формирующий его картину мира» [Швейцер, 2009, 100]. Отсюда следует вывод о том, что полное взаимопонимание между носителями разных культур, говорящими на разных языках, принципиально невозможно, поскольку языки создают непреодолимый барьер. «Из этой концепции следует, что непереводимость обусловлена самой природой языка. В самом деле, если исходить из того, что каждый конкретный язык содержит свою собственную картину мира, детерминирующую восприятие внеязыковой действительности его носителями, то непереводимость приобретает статус общеязыковедческой аксиомы. Возникает неразрешимое противоречие, обусловленное тем, что перевод по своей сути транспонирует языковое содержание одного родного языка в языковое содержание другого, в то время как каждый из этих языков конституирует собственный духовный промежуточный мир, благодаря которому реальный мир человека становится доступным для понимания и коммуникации. И хотя Л. Вейсгербер не дает четкого ответа на во-

18

прос о том, насколько решающим является влияние языка на мышление, ясно, что в его концепции язык «присваивает себе функции», которые в других гносеологических теориях отводятся мышлению.

Оценивая неогумбольдтианскую трактовку соотношения языка и мышления, В.П. Чесноков отмечает, что философия неогумбольдтианства есть субъективно-идеалисти-

ческая философия позитивизма, которая основывается на метафизическом преувеличении активности языка в процессе познания [Швейцер, 2009, 100].

В языкознании наиболее известна концепция или гипо-

теза лингвистической относительности Сепира – Уорфа,

которая исходит из предположения, что структура языка определяет структуру мышления и способ познания внешнего мира, следовательно, культура одного народа специфична

инепроницаема для другого, так как каждый из них обладает своими обычаями, ассоциациями, психологией, своим отношением к реальности. Речь идет не только о различиях в картинах мира, но и о том, что и сами миры оказываются разными из-за различий в мышлении [Комиссаров, 2004, 71], а именно речь идет о «наличии особого логического строя, отличного от логики индоевропейских народов, в мышлении носителей языков иного типа, являются результатом «неразличения логических форм (логического строя мысли) и семантических форм (семантического строя) смыслового содержания предложений и иных языковых построений»

[Швейцер, 2009, 101].

Казалось бы, спор о «переводимости» должен был завести переводческую мысль в тупик. Но этого не случилось. Реальная жизнь опровергает утверждения об обособленности

ипринципиальной взаимной непроницаемости культур. Как уже отмечалось ранее, каждый язык создает своеобразную языковую картину мира, фактор, который в некоторых случаях вызывает трудности при переводе. Действительно структура языка способна определять возможные пути построения

19

сообщений в силу того, что, как правило, употребление говорящим тех или иных форм организует определенным образом выражение мысли. Однако определяющим в данном случае является тот факт, что языковая форма высказывания не определяет точно и однозначно его содержание, которое выводится на основе интерпретации значений составляющих его единиц, а служит лишь исходной базой для понимания глобального смысла. Один и тот же смысл может быть выведен из разных языковых структур, и, наоборот, одна и та же структура может являться основой для формирования ипониманияразличных сообщений [Комиссаров, 2004, 71].

Языки обладают множеством универсальных свойств,

как самых общих, так и более частных. Подобная универ-

сальность отражает единство человеческого мышления и окружающего мира, что в конечном итоге и определяет возможность перевода. «Логический строй мысли один для всех людей, – отмечает П.В. Чесноков, – ибо он вытекает из

природы человеческого познания, обусловлен потребностями познавательной деятельности человека и в конечном счете потребностями практики. Поэтому никакие особенности строя языков не могут изменить его» [Швейцер, 2009, 101]. Теоретик перевода в этой связи указывает на тот факт, что

«именно эта общность логического строя мысли, общечеловеческий характер логических форм, а также наличие семантических универсалий, характеризующих язык вообще, составляют ту основу, на которой возникает принципиальная возможность переводимости.

Более того, семантические расхождения, которые действительно существуют между языками, не создают непреодолимого барьера для межъязыковой коммуникации, в частности для перевода. П.В. Чесноков совершенно прав, отмечая, что выразительные возможности системы любого языка весьма ограничены, но это не является препятствием для познавательной деятельности людей, потому что познание, стимулируемое задачами, которые ставит перед человеком

20