Собрание сочинений в десяти томах. Том второй. Семнадцать левых сапог. Роман

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

Бережно поставив в уголок лампу, Афанасий Иванович поднял с земли свои чемоданы и, подойдя к мальчишкам, положил чемоданы на их саночки.

— А вам куда везти? — спросил черноглазый. — Мне не везти, — сказал Афанасий Иванович, — это вам, везите домой, тут продукты и дру-

гое разное.

— А мы так не можем, дяденька, — растерянно сказал мальчишка в дамском пальто.

— Нам чужое не нужно, — подтвердил черноглазый, — а то матеря скажут, что мы, может, украли, и соседи скажут…

— Это мое, это я вам отдаю! Теперь это ваше,

иникто не скажет! — Афанасий Иванович достал из нагрудного кармана блокнот и карандаш.

— Вы что, братья?

— Нет, — улыбаясь, отвечал черноглазый, — друзья. Мы до войны с Толяном дрались. Скажи?

— Угу, — подтвердил застенчивый Толян в дамском пальто.

— До войны и матеря ссорились, а как проклятый немец пришел, мы все стали коммуной жить. Мы в одной коммунальной квартире, две семьи. Мы всю войну коммуной. Так легче прожить:

икеросину меньше идет, и топки, и хлеба! — доверительно разговорился черноглазый Коля.

— Да-да! — вздохнул Афанасий Иванович. — Так легче! Как ваших матерей по имени-отчеству?

— Валентина Ивановна, — сказал черноглазый Коля.

— Нина Григорьевна, — сказал Толя.

Крепко держа раскрытый блокнот в левой руке, Афанасий Иванович написал: «Дорогая Валентина Ивановна! Дорогая Нина Григорьевна!

201

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Япередаю Вашим детям и Вам эти чемоданы,

вних продукты и разное другое. Я вез это своим, но моей семьи больше нет. Я тысячу километров вез. Примите, пожалуйста, очень Вас прошу. Сегодня возвращаюсь на фронт.

Подполковник медицинской службы А.И.Каргин».

Вырвав из блокнота этот листок, Афанасий Иванович передал его Толе в дамском пальто.

Кивнув на прощанье мальчишкам, он круто повернулся и, прижимая к груди зеленую лампу, быстро пошел вверх по улице, к вокзалу. Так совпало, что уже через час Афанасий Иванович ехал

вэшелоне, который шел в Москву. Безучастный ко всему на свете, оглушенный, сцепив челюсти, сидел он у мутного окошка. Как дитя, держал Афанасий Иванович на коленях свою родную зеленую лампу и тупо глядел в поля, проносящиеся мимо, широкие, как русская душа, обезображенные траншеями и столбами в колючей проволоке, родные поля, вот уже три года засеваемые свинцом. Он ехал в Москву, там, в Главном управлении, работал его друг, и Афанасий Иванович надеялся через него добиться перевода на передовую.

***

День Победы встретил в Праге в чине полковника. Еще в апреле 1945 года из Праги он написал письмо в свою родную деревню, сестре Поле.

«Ничего живем, — отвечала Поля, — спасибо, Афанасий, за заботу, за беспокойство. Васю моего убило под Будупештой, осталось пятеро на руках. Старшенькая доченька уже помощница. Несладкое житье, но ничего, перемогаемся. Приезжай, дорогим гостем будешь!»

202

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

«А почему бы и не поехать? — подумалось тогда Афанасию Ивановичу. — Некуда возвращаться… Одна родная душа осталась — Поленька…» И ему представилась темно-русая сероглазая красавица с юным румянцем на лице — его сестра Поля, которую он не видел с 1924 года.

«Да-да, поеду к ней, к Поле, — решил Афанасий Иванович, — буду врачевать в деревне. Может, отогреюсь среди своих».

Демобилизовался он в июле 1945 года и сразу поехал к Поле. В том сибирском областном городе, где в музее были выставлены его молодые фотографии, начальник облздравотдела, ознакомившись с послужным списком Афанасия Ивановича, с его документами и характеристикой, в которой, в частности, указывалось, что «с первых дней войны и до победы, находясь на военно-медицинской службе, постоянно работая в фронтовых госпиталях, полковник медицинской службы тов. Каргин Афанасий Иванович зарекомендовал себя как знающий, смелый хирург, за это время им лично было сделано несколько тысяч различных операций…» Ознакомившись со всем этим и узнав, что перед ним тот самый знаменитый на всю область Афанасий Каргин, начальник облздравотдела был поражен намерением Афанасия Ивановича получить направление в деревню.

— Да что вы, такой врач, такой опыт! Да мы вам здесь, в городе, самое лучшее место дадим! А там, в этой деревне, у нас никаких условий, инструментов даже вам дать не сможем.

— Инструменты у меня свои, чемодан целый, новые инструменты. Поеду. А там видно будет.

Поля и ее дети встретили его с искренней радостью, и для всей деревни его приезд стал событием. Работы здесь было много, и уже через

203

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

две-три недели загорелся Афанасий Иванович построить больницу. Еще с молодости осталось

внем умение организовать, зажечь людей. Он

вэтом же году добился разрешения на строительство десятикоечной больницы, и уже к лету сорок шестого года больница была построена. Большую половину всех строительных работ он выполнял своими руками. Высокого роста, широкий в кости, плотный, он был очень силен.

Вэтот вечер, когда Алексей Зыков приполз к порогу его больницы, Афанасий Иванович сидел

всвоей маленькой угловой комнатушке и читал при свете зеленой настольной лампы «Войну и мир», ту главу, где Наполеон награждает орденом Почетного легиона русского солдата Лазарева. Эту книгу он всегда читал с удовольствием, многие места знал почти дословно, на память. Так как-то сложилось, что на прошлой неделе он выписал по выздоровлении сразу шестерых, сейчас лежал один мальчик с воспалением среднего уха, да и тот поправлялся и сейчас спал. Медсестра ушла домой, няньку он сам отпустил. С тех пор, как построил больницу, он перебрался от Поли жить сюда, так было удобнее во всех отношениях. Почитав часа два, Афанасий Иванович решил ложиться спать, завтра рано утром он собирался выехать в область за медикаментами. Перед сном вышел во двор. Выйдя на крыльцо, он увидел Алексея Зыкова…

XXXIII

— Вот так я и пролежал в этой деревне, в больнице, целый год, — продолжал свой рассказ Адам. — Афанасий Иванович, врач, нашел меня на порожках и в тот же вечер ногу мне отрезал. Он при больнице жил, больница на десять коек.

204

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

Через сутки ночью я очнулся. Лежу в белой койке на всем белом, ногу сразу почувствовал. Темно в палате, вьюга в окна бьет, гудит, страшно мне стало, почудилось — умираю, раз и навсегда умираю. Приподнялся на локтях, озираюсь: койки все голые, только в уголку, у окошка, кто-то лежит одеялом накрытый. Это мальчик спал, Степка, мы потом подружились с ним. А тогда я ничего не понимал, где я и что. Оглядел всю палату, все пустые койки и думаю: вот этих уже всех унесли мертвых, сейчас того, что в углу, унесут, а потом меня…

Потом мне Афанасий Иванович рассказывал, что я и правда на смертной границе тогда был. В эту же ночь я еще часа через два очнулся. Он возле меня сидит на табуретке, за пульс держит, за руку. На этот раз очнулся я в полном сознании, все вспомнил и понял, где нахожусь.

— Умру? — спрашиваю его. — Не знаю, — отвечает он.

Ая точно думал, что умру, во всей душе такое

уменя мнение было.

— Умру, — говорю ему, — умру. Зря я только тебя, незнакомого человека, в это дело впутал. Ты знаешь, кто я такой? (Не понимаю, с чего так случилось, что мы с ним сразу на «ты» стали говорить.)

— Знаю, — говорит, — беглец.

— А что же, — говорю, — меня не выдаешь, зачем на этой белой койке держишь? Я бежал из лагеря, заяви — премируют.

— Лежи, — говорит, — дурак, вылечу — заявлю, не твоя забота. Бандитов под крылом держать не буду, не думай.

Ну, тут на эти его слова о бандите я так сильно вспылил, аж искры перед глазами! И как пошел… Чего только не орал на него, рубаху порвал… —

205

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Адам запнулся, перевел дыхание. — Чего только не орал на него: насчет Освенцима, насчет войны, насчет всей своей жизни. Потом биться аж начал, как он рассказывал. А потом все адреса ребят ему твердил, умолял написать им, если я умру.

На другой день в сознание вернулся, глаза открыл: так чисто все вокруг, так ясно, мальчик

суголка на меня смотрит. Слышу, голоса переговариваются. Нянька Евдокия, старушка, как после познакомились, объясняет, слышу, кому-то: «Чтото и болеть перестали, один паренек лежит с ухом, да еще позавчера ночью к Афанасию Ивановичу

сгеологической партии рабочего привезли, ногу прибил где-то. Анпутировал уже ему Иванович ступню».

Из геологов? Сначала я не понял, потом сообразил.

Почти целый год я там пролежал. Три раза меня Афанасий Иванович оперировал, все выше каждый раз, так и до колена поднялся. Поверил он мне в ту ночь, когда орал я на него. Потом за год уверился во мне еще больше. Бывало, вылезу к нему в комнатку, и весь вечер сидим за чаем, за разговорами. Лампа с зеленым стеклянным абажуром электрическая светит, ток был в той деревне, еще до войны провели. Так и сидим под этой лампой. Письма он по адресам ребят в первую же неделю разослал — умолил я его, боялся, что умру, не выполнив долга… Каждое письмо он мне показывал… Потом свез их в город, все девятнадцать, отправил заказными, а квитанции мне вручил.

Ему, Афанасию, тоже судьба досталась: четыре дочки, жену в войну убило, всех убило. Дом его разбомблен был. А лампа эта с зеленым стеклянным абажуром чудом осталась в углу на тумбочке.

206

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

Так он с этой лампой и не расставался. Водки не пил совсем.

— Нельзя мне, — говорит, — Степанович, ее пить. Чую, если начну — все под откос пойдет.

Отъелся я на больничных харчах. Спас он меня. За все мои мытарства судьба мне его послала. А насчет геологов очень точно вышло, не придерешься — их сколько по тайге ходит, рабочего одного ждать не станут, пойдут дальше.

Когда уезжал я от него, выписал он мне справку, что, мол, я Домбровский Адам Степанович — эту фамилию и имя Афанасий Иванович мне еще

впервые дни присвоил, как только поверил. Для всех в больнице я был Адам Степанович. Дело

втом, что за неделю перед тем, как мне туда приползти, умер в больнице рабочий с геологической партии. С тех пор, как его товарищи доставили, всего два дня пролежал, да и то без сознания, и помер. Так что никто этого рабочего по имени не успел узнать. Паспорт его Афанасий Иванович

врайонный загс отвезти не успел еще, когда я у них появился. Так вот, выписал справку, что я такойто и такой-то, рабочий геологической партии, действительно был доставлен в его больницу тогда-то по поводу гангрены и мне было сделано три ампутации этой самой левой ноги. Выписал такую справку, расписался. Поехал в район, там он на нее печать круглую в райздраве поставил. И пошли с ним в милицию, к начальнику. Вошли. Начальник — капитан, молодой, чубатый.

— Здравствуй, Костя! — говорит ему Афанасий Иванович.

— Здравствуйте, Афанасий Иванович! Здравствуйте! — Тот навстречу со стула вскочил, рад. Он ему дочку вылечил. Вообще ему все рады были и всей душой любили его.

207

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Вот, — говорит, — Костя, дело-то какое. Выписываю, — говорит, — человека, познакомьтесь, кстати. — Мы друг с другом за руку познакомились. — Вот, — говорит и справку на стол ему кладет,

ипаспорт пухлый, в воде моченный, на огне сушенный, в общем, не разбери-пойми. — Год у меня отлежал Адам Степанович, теперь домой хочет пробираться. А паспорт у него, видишь, в каком состоянии: тонул он с ним, уже и на паспорт не похож. А без паспорта как же быть человеку.

— Понятно! — говорит капитан, и так сурово, аж у меня все внутри похолодело. — Понятно, — говорит, — без паспорта — это беспорядок, —

икнопку нажал.

Через минуту дежурный сержант заглядывает. — Тоню, — он ему говорит, — Тоню с паспорт-

ного стола пригласи.

Приходит эта Тоня, толстая такая.

— Вот товарищу, — на меня капитан кивает, — согласно этой справки и паспорта новый паспорт выдайте. Сейчас же.

Пошел я с этой Тоней. Выписала она мне паспорт новенький, бессрочный, как говорил, так и писала. Вот так и очутился я с паспортом, очутился Адамом Степановичем Домбровским.

— Я на ваш адрес, на Краснофлотскую улицу, на имя отца, — обратился Адам к Гуле, — я на отца еще раньше из деревни письмо написал. Но ответа не было. Тогда и решил я фамилию переменить. И Афанасий Иванович с этим согласился.

— Умер, — говорит он, — твой Иван Дмитрич, иначе бы ответил.

Ну а когда паспорт выписали, вернулись в деревню, все равно она по дороге была, а там письмо от твоей матери, Гуля, короткое, что жив Иван Дмитрич, но болеет сильно. Но с паспортом де-

208

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

лать уже было нечего, не менять же. Так и поехал. Афанасий Иванович меня до областного города проводил, на поезд устроил и денег дал.

— Если все хорошо обернется, напишу, — говорю, — Афанасий Иванович.

— Нет, — говорит, — так дело не пойдет. В любом случае мне напиши обязательно. И адрес чтобы был обратный. Слово мне дай, что напишешь, честное слово.

Пришлось дать мне ему честное слово.

Вот так и поехал я сюда, Гуля, к твоему отцу. Поехал, чтобы подтвердил он, кто я такой есть. Да не вышло. Если бы не Афанасий Иванович, погиб бы я, как собака.

— Людей хороших много, — сказал Павел, — люди везде хорошие есть. Хороших больше, чем подлых.

— Знаю, Паша, знаю, иначе бы я и не жил, — сказал Адам.

— Ну и написали вы Афанасию Ивановичу? — спросила Гуля.

— Написал, — отвечал Адам. — Не хотел, очень не хотел его связывать, но слово надо держать было. Как здесь, в больнице, сторожем устроился, так и написал через полгода. С тех пор мы переписывались. Он так и прижился в родном селе до самой смерти.

— Он умер! — вскрикнула Гуля.

— Да, — отвечал Адам, — на мотоцикле разбился. Последнее, что получил я от него, так это посылку с зеленой настольной лампой. Завещание его такое было — послать мне эту лампу. Сестра его, Поля, и прислала после смерти. Больше всего дорожил ею Афанасий Иванович. Мне завещал. Спасибо. А я и не знаю, кому завещать свет

209

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

этот… — проронил Адам. — Возьмите вы, возьмите вы с Пашей! — взглянул он Гуле в глаза.

— Да что вы! Что вы! — покраснела Гуля. — Вам еще жить и жить!

— Умирать не собираюсь, — потупившись, сказал Адам. — Ну, а если случится… возьмите. Вот такие мои дела. Такие дела. А под чужим именем я не могу жить больше, не могу в обмане жить! — поднял загоревшиеся глаза Адам. — Все. Любое наказание приму — только б имя свое вернуть.

— Это обязательно надо хлопотать, — взволнованно сказал Павел, — это мы будем хлопотать немедленно. Вот мы в отпуске сейчас, в Москву ехать собираемся, я узнаю, куда обращаться, и я обязательно там пойду везде. Везде пойду! — добавил он твердо, стуча косточками пальцев по столу.

— Спасибо, спасибо! — растроганно говорил Адам. — Спасибо!

Они так накурили в комнате, что дышать было трудно, и Гуля сказала об этом.

— Да, накурили так накурили, — поддержал ее Адам. — Сколько сидим — сейчас часов двенадцать, наверно.

— Четыре, без пятнадцати четыре, — сказал Павел.

— Вот это да! — всплеснула руками Гуля. — Ничего себе! — удивился Адам. — Там наш

разбойник уже заскучал без меня.

— Да сидите, ничего с ним не будет! — сказал Павел.

— Куда сидеть, сколько можно! — поднялся Адам. — В другой раз посидим, если не прогоните, все теперь про меня зная.

— Да как вам не стыдно! — со слезами на глазах вскрикнула Гуля. — Что мы, не люди?

210