Собрание сочинений в десяти томах. Том второй. Семнадцать левых сапог. Роман

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

над мечтой и преданностью, смеялась над собой

ивами, которого сделала своим богом. Ведь только перейдя грань страдания, я хотела уйти из жизни ради вас, унося с собой вас, а вы — шантажистка. Ну как же тут было не смеяться? И я смеялась, но смех был горше слез.

Янапрасно боялась: ни ты, ни Татьяна Сергеевна не пришли ко мне в больницу. Мама мне позже рассказывала, что она сказала вам обоим:

— Если вы только к Лизавете сунетесь, я вам, подлюкам, руки-ноги переломаю. До чего, гады, девку довели! Я весь ваш род изувечу!

Яне знаю, это ли тебя удержало или то, что наши с тобой отношения стали достоянием города

иза вами следили сотни любопытных глаз.

Япоправляласьоченьмедленно.Первоежадное чувство жизни прошло. Нужно было начинать все сначала,начинатьжизнь«сбелоголиста».Начинать жизнь, где не было больше ни вас, ни Татьяны Сергеевны.Татьянка,мамадасоседПотапыч,который наделал весь этот так тяжело обернувшийся для всех переполох, трогательно и преданно ухаживали за мной. Мама и Потапыч просиживали у моей постели ночи напролет. Днем Татьянка серьезно «читала» мне вслух свои книжки: она еще не умела читать,онапростозналаихнаизусть.Онасмотрела на меня такими ясными глазами, а я мысленно все время проклинала вас и просила у нее прощения.

Многие были тогда ко мне добры, очень многие принимали участие в том, чтобы я встала на ноги, обрела силу жить. Только вы и Татьяна Сергеевна не ударили и пальцем, словно вас вовсе не было на земле. Выжить моей душе помогли Татьянка и Алеша, его последний зов: «Лиза Лиза Лиза Лиза Лиза Лиза…»

291

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Я теперь поняла, догадалась, что он хотел мне сказать: это было завещание жить, жить достойно. И еще помог мне Ромен Роллан, да, Ромен Роллан.

Потапыч носил мне много книг из библиотеки, но я их не читала. Делала вид, что читаю, но ни странички не понимала. Как-то Потапыч принес мне четыре книги в красивом переплете вишневого цвета, тисненном золотом. «Жан Кристоф», прекрасное издание. Купил на толкучке. Меня растрогал его подарок. Я знала, что старик еле-еле перебивается, а тут — пожалуйста!

— Читай, стрекоза!

И я в благодарность к Потапычу заставила себя, начала читать… И такой бездонный мир чувств и страданий чужой жизни открылся передо мной, что я вздохнула, почувствовав себя не сиротой.

Прочти, пожалуйста, прочти эту книгу теперь, когда останешься один.

Вот и все. Вот и все, что я хотела сказать. Многое из этого ты знал наполовину, о чем-то, может быть, догадывался, многого совсем не знал. Ведь я не любила о себе рассказывать, ты — слушать. Ты любил говорить сам. Прости и прощай.

Лиза

P.S. Когда Татьяна Сергеевна заболела, я не знала. Даже от тебя она так тщательно скрывала болезнь. Я узнала, когда уже ей сделали эту слишком позднюю и потому бесполезную операцию. Я узнала, когда знал весь горд, что она умирает, когда жить ей осталось уже считанные часы.

Я бросилась в больницу, но перед ее палатой вдруг остановилась и долго плакала в коридоре, так и не решившись зайти в палату. Мне сказали, что она никого не хочет видеть, даже тебя.

292

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

Я побежала домой, рассказала обо всем маме. Она стала одеваться:

— Надо Танюшу повести. Вы-то в ссоре, но при чем тут дите?

— Мама, спроси у нее: можно мне прийти? — Хорошо, хорошо, спрошу! — просто отве-

тила мать.

Татьяна Сергеевна была очень рада Танюше и все время держала ее ручку в своей руке.

— Мария Ивановна, пусть придет Лиза, — сказала она сама.

Ялюбила ее, я очень любила ее, несмотря ни на что. Особенно остро я это почувствовала в тот вечер, когда шла, бежала к ней в больницу, когда опять стояла у двери, и наконец открыла дверь,

иувидела ее глаза, ее руки, протянутые мне навстречу, и этот вскрик:

— Лиза! — будто бы не она была старшей, а я, будто бы я несла ей исцеление, помощь. И опять как вздох: — Лиза!

О, как она была похожа на Алешу! — Татьяна Сергеевна, Татьяна Сергеевна, —

твердила я, рыдая, покрывая ее одеяло поцелуями. — Татьяна Сергеевна! Простите меня, простите меня, простите меня! Я люблю вас, я очень люблю вас, Татьяна Сергеевна!

— Я знаю, Лиза, я знаю, девочка. Ты тоже прости меня, прости, и не надо, не надо больше об этом. Совсем не надо, хорошо? Родная!

Она утомилась и безжизненно вытянулась под одеялом, закрыв темные, свинцовые веки.

Ямолча плакала. Только сейчас я увидела, как исхудала и изменилась она. Да, мама моя была права: «Не жилица она на этом свете».

— Танюша… Приводи почаще Танюшу, — чуть слышно сказала она.

293

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Мы долго молчали.

— Ты помнишь, как Алеша любил пирожки

сяблоками? — улыбаясь, спросила она. — Испеки мне таких, хорошо? Когда он ходил к тебе на свидание, я не давала ему новую сорочку. Помнишь? Я прятала ее: она ему так шла. Он сердился. А Таня — помнишь нашу домработницу? — подсмотрела, куда я ее прячу, и сказала ему. Она была

сним заодно, — Татьяна Сергеевна улыбнулась… — Лиза, помнишь, как он любил жареную тарашку? Попроси Марию Ивановну: пусть сжарит мне.

— Я сама сжарю, — плакала я.

— Лиза, возьмешь Алешины удочки, все его книги, всё, всё. Я хранила нагрудник его, соску, чепчик…

Всю эту ночь я просидела у ее кровати. Она то впадала в забытье, то опять начинала говорить об Алеше. Она просила меня рассказывать об Алеше то, чего она не знала: как мы встретились, как полюбили друг друга.

Последние дни, ты знаешь, я провела у ее постели. Один только раз она вспомнила о тебе, и то толькопотому,чтоязасталатебяуеекровати.Когда ты ушел, а я осталась, как все эти последние ночи, дежурить возле нее, она, пересилив себя, сказала:

— Лиза, одно время я думала, что он любит тебя, и мне было очень больно. Не знаю, за что я его так любила всю жизнь! Это была моя мука, если б ты только знала, какая мука! Я сейчас ненавижу его, презираю, да что ему теперь с моего презрения! Пре-зи-ра-ю!

Она вся содрогнулась и скомкала одеяло. И долго лежала бледная, не имея даже сил открыть веки… Потом, не открывая глаз, шепотом продолжала:

294

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

— Я хочу, чтобы ты знала. Ты все еще любишь его — я это сегодня поняла… Ты можешь выходить за него замуж, но для тебя, Лиза, и особенно для Танюши, я бы этого не хотела. Я знаю, он будет опять тебя преследовать. Только он это для своего удобства. Он не любит тебя, поверь мне… Только для своего удобства.

***

На последней страничке карандашом было дописано мелким, торопливым почерком: «Эта ночь ничего не изменила. Ты остался верен себе, я себе. Первое, почти первое, что ты сказал сегодня, было: “…Хорошо, что у тебя есть комната. Мария Ивановна и Танюша останутся жить там. Так будет спокойнее”. Ты даже не поинтересовался, соглашусь ли я расстаться с дочкой, соглашусь ли стать после всего пережитого твоей женой. Ты думал, что если ты решил, то это не подлежит сомнению.

Пойми, я не та Лиза, для которой каждое твое слово было законом. Закон — моя совесть, мое желание.

“Лиза Лиза Лиза Лиза Лиза Лиза”, — писал перед смертью Алеша. Я поняла, что он мне завещал: Лиза — всей душой люби Родину; Лиза — научись жить для людей; Лиза — будь справедлива и предельно честна; Лиза — трудись так, чтобы люди сказали тебе: “Спасибо!”; Лиза — пусть Татьянка вырастет лучше нас с тобой; Лиза — ты должна прожить две жизни — мою и свою.

Видите, в этом нравственном законе, который стал для меня мерилом жизни, вам нет места. Еще раз прощайте, теперь уже навсегда.

Лиза».

295

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

XXXVIII

Когда Адам дочитал до конца тетрадь своей дочери Лизы, утренний свет был уже сильнее света зеленой настольной лампы.

Сняв очки, он закрыл ладонями уставшие глаза и долго сидел так, не шевелясь, словно спал. В комнате было душно. Адам расстегнул три верхние пуговицы рубашки, но это не помогло. Тогда, тяжело поднявшись, оставив тетрадь и очки на столе, он вышел из своей сторожки.

После ночного дождя воздух был чист и свеж. Кусты, деревья и травы вокруг сторожки зеленели сочно. Воробьи на дальних тополях галдели радостно. Золотые и розовые полосы света, лежавшие по земле, по кустам и по деревьям, были особенно ярких тонов. Но Адаму и здесь показалось так же душно и угрюмо, как в его сторожке.

Медленно, не разбирая дороги, по мокрой траве, ярко вспыхивающей у него под ногами то алым, то золотым огнем, побрел он к шалашу. Митьки Кролика там уже не было. Отброшенный кверху серой стеганой подкладкой, валялся бушлат Адама, которым он укрывал Митьку. По траве от шалаша серебристо дымились в солнечных лучах недавние следы маленьких Митькиных ног и большие глубокие следы какого-то второго человека.

«Пошли, — равнодушно глядя на эти большие и маленькие следы, подумал Адам. — Ну-ну! Помирятся!»

В другое время Адам взял бы бушлат и отнес его домой, а сейчас он посмотрел на него без внимания, как на вещь, совершенно ему ненужную, погладил ладонью мокрую травяную крышу шалаша и пошел назад. Подойдя к своей сторожке, Адам

296

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

бессмысленно топтался перед нею, вспоминая, зачем же он сюда шел. Так и не вспомнив, прислонился к косяку двери и стал набивать трубку.

Закурив, Адам решил пойти на конюшню проведать мерина. Но еще издали он увидел, что возчик Степа уже выезжает на телеге, запряженной мерином.

— Н-нё! Н-нё! — громко кричал белобрысый возчик Степа, шлепая вожжами по гладкому крупу мерина.

«Поехали, — равнодушно подумал Адам, слушая, как глухо затарахтела телега по мощеной дороге, глядя, как трясется большая белобрысая голова возчика Степы, как легко бежит мерин по чистой, вымытой ночным дождем дороге. — Поехали. Ну-ну, поезжайте!»

И Адам снова вернулся к сторожке. Здесь он сел на порог и, закрыв глаза, тихонько посасывал свою трубку.

«За что? Почему все так? Эх, ты, гад, гад! Ученый гад! — Эта мысль, нечеткая, но нестерпимая, как заноза, терзала неотвязно усталое, старое сердце Адама. Его изношенные сухие кисти, перетянутые набрякшими холодной кровью темно-синими венами, сами сжимались в кулаки, крепкие, как железо. — Ух ты, гад ученый! Вернется, вернется она к нему. Пальцем поманит — вернется. Кто любит — они как пьяницы. Вернется, и опять он ее замордует!»

Никогда он не был злым человеком, но сейчас вся злоба и все отчаяние, которые были отпущены ему на долгую жизнь и которые он не истратил, выплыли из темной глубины и нацелились в одну точку, против одного человека. Любой ценой он был готов сейчас защитить дочь от этого человека, оградить ее от него раз навсегда.

297

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Больничный двор оживал. Между корпусами, среди деревьев замелькали белые халаты. С желтым огромным и совершенно пустым портфелем

вруке, полный собственного достоинства, прошагал по главной аллее завхоз Вениамин Швабер.

Через четверть часа показался и Николай Артемович, как всегда стремительный и стройный,

вбелых чесучовых брюках и в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Издали он был похож на студента.

Увидев его, Адам вздрогнул, и все в нем словно похолодело. Он хотел окликнуть его сейчас же, немедленно… Но пока собрался с духом, Николай Артемович был уже далеко. Николай Артемович должен был обходить больных, а после обхода он неизменно запирался у себя в кабинете и три первых утренних часа работал над своими учеными трудами.

«После обхода, — решил Адам, — после обхода…»

Выждав время, пока профессор сделает обход, Адам поднялся с порога и вошел в сторожку, чтобы взять тетрадь Лизы. В солнечном свете зеленая лампа горела на столе тускло, матово, как будто из далекого далека. Взглянув на лампу, Адам вдруг подумал о том, что Николай Артемович не полез бы за нею по обмерзлому карнизу.

— Не полез, — жестко сказал он вслух, — не полез, сдрейфил!

«Нет, неправда, он не из трусливых, — следом же подумал Адам, — но не полез бы, не дано ему этого…»

Погасив лампу и неожиданно для себя погладив ее по зеленой теплой голове, Адам взял тетрадь, вышел из своей сторожки и, как и задумал, пошел к профессору.

298

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

Войдя в главный корпус, он поднялся по обкатанным ступеням на второй этаж, подошел к высокой белой двери кабинета. За дверью стрекотала машинка: Николай Артемович уже приступил к работе.

Собравшись с дыханием, которое он сбил, поднимаясь по лестнице, Адам постучал в белую, густо окрашенную дверь.

Машинка за дверью стрекотала, не сбиваясь с ритма.

Адам стучал настойчиво, до тех пор, пока машинка не смолкла и за дверью не послышались легкие, быстрые шаги.

Щелкнул ключ в замочной скважине. — Какого черта! — резко распахнув дверь,

крикнул Николай Артемович. — А, это ты! — постарался он погасить раздражение в своем голосе и в лице. — В чем дело?

— В шляпе, — отвечал Адам, проходя в профессорский кабинет, — дело в шляпе!

— Раненько ты поднабрался, — прикрывая дверь, дружески улыбнулся Николай Артемович.

— Разговор у меня, — глядя мимо профессора, глухо сказал Адам.

— Посиди, — кивнул профессор на стулья в белых чехлах, стоявшие вдоль стены, — сейчас я мысль достучу и поговорим.

Адам остался стоять посреди комнаты. Когда он сидел на пороге и собирался сюда идти, он знал все, что скажет профессору, какими словами расплатится он за Лизу! За все! А сейчас, стоя посреди профессорского кабинета и глядя, как уверенно, наклонив лобастую, благородного вида голову, пишет профессор, глядя на скелет за его спиной в остекленном шкафу, он ощутил вдруг, как опустело все и в его голове,

299

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

и в сердце. С жутью чувствовал он, что у него нет злобы, нужной для этого разговора. И пока профессор стучал, Адам изо всех сил старался собрать в себе эту злобу, чтобы было, было что выплеснуть в лицо профессору.

— Так по какому поводу ты, братец, набрался с утра пораньше? — перестав стучать на машинке, весело спросил Николай Артемович. Все эти дни после свидания с Лизой настроение у него было на редкость благодушное. — Чего же ты молчишь, Адам Степанович?

— Я не Адам тебе! Я Алексей! Алексей Зыков, так и запомни! — сам не сознавая себя, вдруг пошел на него Алексей. — На! — выставив вперед руку с тетрадью, задыхаясь, наступал он на профессора. — Для тебя писалось! На! — И он бросил тетрадь на пишущую машинку.

— Лизин почерк? — удивленно поднял брови Николай Артемович. «Да, — вспомнил он, — да-да, это же та самая тетрадь, что она все совала мне».

— Так в чем дело? — с обычной своей насмешливостью, граничащей с издевкою, сощурил он свои синие глаза, в которых уже плавали льдинки. — Так в чем дело, Адам-Алексей-Ибрагим-ибн-оглы-Ламанчский?

Этого могло не случиться, если бы не последние дурашливые слова Николая Артемовича. Но слова эти были сказаны.

— Надсмехаешься? Ух ты, гад! Над всем надсмехаешься! — срываясь на шепот, выдохнул Алексей и, схватив тетрадь, наотмашь по щекам стал хлестать ею профессора, левой рукой держа его за грудки. — На, гад! На! Дочка мне Лиза! На! Родная! На! За что ты ее мордовал? На! За что всех вокруг себя мордовал? На! А за лампою бы полез? Врешь, гад, не полез! На!

300