Собрание сочинений в десяти томах. Том второй. Семнадцать левых сапог. Роман

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

стояла посреди поляны и, опустив морду, заправлялась после тяжелого боя.

— Товарищ капитан, эскадрон нашей кавалерии обнаружен в квадрате четыре-десять! — донесла разведка. — Эскадрон ищет соединения с нами. Путь наш свободен.

— Вперед! — скомандовал капитан.

Через четыре секунды «подразделения» соединились. «Капитан» в восторге от удачного боя бросился мерину на шею и поцеловал его в плоский шелковый лоб. Мерин не понял его и испуганно отскочил в сторону.

— Слышь, ты! Сегодня ночное, сегодня я тебя буду пасти! — похлопал он мерина по морде. Мерин не совсем любезно клацнул зубами.

XXXVI

Высоко в небе ударила причудливая молния, похожая на корневище, ослепительная, с голубыми краями. Далеко впереди осветилась плоская вершина огромной горы, у подножия которой стоял город. Гром донесся не скоро. Глухой, отдаленный, он, казалось, с трудом пролетал сквозь этот тяжелый влажный воздух.

«Надо искать пацана, — озабоченно подумал Адам. — В горах уже полыхает, скоро к нам спустится».

— Митька! — крикнул Адам.

— Ого-го-гэй! — раздалось неожиданно близко, и маленькая фигурка вынырнула из кустов на аллею.

— Товарищ генерал, задание выполнено! — прокричал Митька, подбежав к Адаму.

— Вольно! Хвалю за службу! Давай-ка от дождя спасаться.

221

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Где дождь? Еще ничего нету, — удивился Митька.

— Скоро будет. Вон, вон, глянь быстрее на гору!

— Ой-я! — восторженно воскликнул Митька Кролик.

Столообразная, протянувшаяся на несколько километров гора вспыхнула по всей вершине голубым огнем так ярко, что стали видны вдруг на ней все шрамы дорог и нити тропинок.

— Видал, как небо разламывает, — кивнул Адам, — и ветер оттуда, так что полное движение имеют на нас эти тучи.

— Значит, не будем сторожить? — огорченно сказал Митька. — Значит, все пропало теперь?

— Ничего не пропало. Еще веселей нам будет. Если не хочешь ворочаться в сторожку, давай шалаш строить, — предложил Адам, ковыляя на полянку к мерину. Увидев Адама, мерин подошел к нему, ткнулся мордой в плечо и с удовольствием стоял, пока тот ласкал его, поглаживая по гриве.

— А из чего его строить? — живо поинтересовался Митька. Эта мысль — скрыться от будущего дождя в шалаше — очень ему понравилась.

— В конюшню надо тебя отправить, — говорил Адам мерину, — а то грозы до смерти перепужаешься. Давай-ка, приляг, приляг, ну! Не пешака же мне топать.

Мерин лег.

— А насчет шалашика сообразим, — взбираясь на спину мерина, говорил Адам. — Видал, у кочегарки, под стеночкой, ящики пустые стоят? Знаешь, где?

— Знаю.

— Так ты, пока я в конюшне буду, притащи их с десяток. Но! Вставай! Но!

222

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

Мерин медленно поднялся.

В ящиках этих привозили на больничную кухню фрукты и овощи, ящики были легкие, и Митька таскал их сразу по две штуки. Пока Адам возвратился, Митька успел взгромоздить на поляне целый штабель ящиков.

— Куда столько! — развел руками Адам. — Давай теперь траву носи, вон ту, что Степка накосил, в валках она по всем полянам. Носи, а я тут сам все устрою.

Адам подошел к высокому, наполненному зыбкой чернотой кусту боярышника, пригляделся, место показалось ему подходящим. Адам выложил под кустом девять ящиков — получилась квадратная площадка. На ящики он набросал толстым слоем полусухую траву, которую приносил охапками Митька. Потом несколько других ящиков поставил стеной вокруг, согнул и укрепил навесом тонкую пышную ветку боярышника и все это ловко обложил травой, которую Митька натащил в изобилии.

Едва шалаш был готов, как ударили, зашумели по листьям и упали на разгоряченные лица Адама

иМитьки большие теплые капли дождя. И воздух, до этого такой горячий и неприятно сухой, вдруг посвежел и наполнился тревожащими сердце сладкими запахами.

— Залазь, счас разверзнется, залазь, — весело подтолкнул Митьку Адам, с наслаждением вдыхая обновленный воздух. В шалаше было тесно

итепло, медом и солнцем пахли травы, еще не высохшие совсем.

Митька и Адам полулежали на бушлате, глядели в треугольную дверь своего нового жилища

иждали грозы. Голубые всполохи молний беглым летучим светом озаряли огромные куски неба,

223

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

уже над долиною видно было, как перемещаются они к морю.

— Не каплет, — сказал Адам, высовывая из шалаша руку, — рано еще. То, видно, ветром к нам шальные первые дождинки занесло.

Едва он договорил, как оглушительно грохнуло. Гром взорвался над самым шалашом, прогрохотал, прошелестел, замирая, редкими каплями дождя, и снова все успокоилось. Минуты две или три казалось, что уже никакого дождя не будет. Но небо разверзлось, и хлынул ливень.

Никогда прежде не видел Митька Кролик такого обильного, такого могучего ливня.

— А ты молоток, что ящики подложил! — крикнул радостно Митька сквозь шум падающей с неба воды. — А то мы бы уже в воде сидели!

— Сидели! — в тон ему весело крикнул Адам. Сидеть было тесно, и Митька прижался к пле-

чу Адама.

Плотные ливневые струи косо падали по всей поляне, и было хорошо видно их светлеющую стену. Адам глубоко затянулся, выпустил дым, а дым вернулся в шалаш. Митька закашлялся от этого дыма, и они оба рассмеялись. Снова взорвался близкий гром.

— Как из пушки! — крикнул Митька. — Ты стрелял из пушки?

— Стрелял. — Расскажи, да!

— Ты лучше дождик слушай, такой редко бывает.

— Ну расскажи, да! — приставал Митька. — Слушай дождик, — повторил Адам, набивая

трубку.

— А че слушать, ничего в нем не слышно! — Слышно.

224

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

— Ну расскажи, да, про пушки!

Адам молчал, глубоко затягиваясь, глядя в светлую стену дождя, заслонившую вход. Шалаш он построил так расчетливо, что внутрь воды почти не забивало.

— Такой, да? Ладно! — бубнил Митька, ворочаясь с боку на бок; ему не сиделось, он никак не мог найти верной позы. — Нужно мне было еще утром пойти в часть на службу, там целых сто пушек под навесом у них, я через забор видал.

— И что ты заладил с этими пушками?! Ничего в них нету хорошего, — прервал его Адам. — Домой тебе ворочаться надо, к отцу, к матери.

— Чего я там не видел? — огрызнулся Митька. — А ты знаешь, какой у мамы Гули отец был? —

спросил вдруг Адам запальчиво. — Знаю — полковник. Он умер давно. — А что ты еще о нем знаешь?

— Все. Больше ничего не знаю, — сказал Митька.

— Эх ты, тепа! — с обидой сказал Адам. — Геройский он был человек, понял!

— А ты откуда знаешь?

— Оттуда, что я всю войну, я, может, с ним огонь и воду прошел, три года рядом, я, может, его грудью закрывал, я его, как отца, как брата, может, полюбил… — Адам смешался, прохрипел что-то невнятное и быстро высунул из шалаша голову, подставляя лицо под струи дождя. — Духота, — сказал Адам глухо, отворачиваясь от Митьки и не вытирая мокрое лицо.

Митька молчал, словно оглушенный, сердце его билось быстро. Митька чувствовал, как его душу опалила жгучая тайна. Митька глядел на Адама широко раскрытыми глазами. А он уже жалел и ругал себя, что проболтался так вдруг и Митьке.

225

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Расскажи о нем, пожалуйста, — попросил Митька, — и о себе расскажи! Расскажи, как вы воевали!

— Пошутил я, — нагнув голову, твердо сказал Адам.

— Врешь, — сказал Митька.

— Вру, — ответил Адам и высоко, гордо поднял голову, — вру, а мне и не к чему это вранье, мне все равно, мне помирать не сегодня завтра, и я не хочу больше этого! Понял? Да, я воевал, три года мы с Иваном Дмитричем бок о бок, ординарцем я у него был. Плен разлучил нас. Плен, понял? А об Иване Дмитриче я все тебе могу рассказать, потому как такой это человек был, что о нем молчать нет никакой возможности!

XXXVII

Ливень уже давно кончился.

Адам рассказывал и рассказывал Митьке

отом, как они воевали с отцом мамы Гули — Иваном Дмитриевичем, командиром полка отдельной гвардейской бригады прорыва. Рассказывал ему

отом, как сражался полк на болотах Белоруссии, как бились они в солнечных городах Черноморья и снова шагали по четверо суток без сна по темным и мокрым осенним лесам. Долго рассказывал Адам, а когда стал вспоминать о самом плохом, самом тяжком, о том, как разлучились они навсегда с Иваном Дмитриевичем, вдруг заметил, что Митька уснул. Адам укрыл его хорошенько бушлатом и раскурил новую трубку. Он понимал, что самому ему теперь не уснуть: слишком разбередил, растревожил душу. Адам уже не жалел о том, что открылся и Митьке. Нет, совсем не жалел. Он чувствовал сейчас в душе своей облегчение,

226

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

гордость, которую не испытывал уже многие годы, он почти физически ощущал, как распрямилась, просветлела его душа.

«Как трава у дороги», — подумал горько Адам. Да, как трава у дороги летом: бьют ее, топчут, пылят, заглохнет она и стоит уже как неживая; и вдруг ударит ночью ливень, вот такой же ливень, а утром глянешь — уже занялись обочины новым зеленым пламенем, поднялась и потянулась к солнцу даже и самая обреченная травинка.

Нежно глядел Адам на спящего Митьку. Тот спал так, словно бежал куда-то. Только дети и спят так: левая нога согнута, и коленка почти у подбородка, а правая вытянута во всю длину.

«Беги, беги, — подумал Адам, и в горле у него запершило, — беги, беги, все у тебя в начале!»

Светлая сталистая вода лежала по всей поляне. Громадная рыжая луна покачивалась, как в цирке, на черной, тонкой трубе больничной кочегарки. Красным светляком горел табак в Адамовой трубке. Адам лежал, опершись на локоть, глядел в очистившееся небо, на яркие, словно умытые, звезды, сияющие высоко. И в первый раз за долгие годы вспоминал все по порядку… Перед его глазами и в душе его проносились картины тех военных лет, тех счастливых лет, когда ему не нужно было прятаться от своих и в сердце его еще не умирала гордость.

Думал об Афанасии Ивановиче, с улыбкою вспоминая его многодетную сестру Полю, никогда не унывающую, работящую Полю. В письмах Афанасия Ивановича часто встречалось: «Заходила Поля, говорит: не забудь Адаму Степановичу от меня поклон передать». «Как она там поживает? — подумал Адам. — Ребята, наверно, совсем взрослые». Не знал он, сколь многое зависело

227

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

вего судьбе от Поли. Вот уже несколько лет среди других бумаг, что остались ей на память от Афанасия Ивановича, лежали у нее под спудом два письма, оба в плотных казенных конвертах.

Впервом письме сообщалось Афанасию Ивановичу о том, что на его многочисленные запросы наконец отвечают положительно, а именно: личное дело узника Освенцима, советского военнопленного Зыкова Алексея Степановича, русского, 1893 года рождения, найдено среди немецко-фа- шистских архивов. Далее в письме говорилось о том, что из этого личного дела явствует, что, находясь в жесточайших условиях фашистской неволи, тов. Зыков Алексей Степанович вел себя мужественно, как и подобает советскому патриоту. В конце письма просили Афанасия Ивановича немедленно сообщить о местожительстве тов. Зыкова Алексея Степановича.

Это письмо развязало руки Афанасию Ивановичу, позволило ему хлопотать дальше, добиваться теперь уже пересмотра дела Алексея Зыкова. Он сразу же выехал в Москву. Когда Афанасий Иванович вернулся домой, дело Зыкова было фактически решено, оставалось ждать только официальной бумаги о реабилитации. «Подожду, подожду, не буду ему пока ничего писать, — думал Афанасий Иванович об Адаме, — радовать, так радовать до конца! Подожду, уж сколько ждали!» Но не суждено было Афанасию Ивановичу дождаться: на третий день по приезде домой по своим больничным делам он поехал на мотоцикле

врайцентр и разбился. Когда его нашли на дороге и привезли в родное село, он был еще жив. Сознание вернулось к нему всего на минуту. Первое, что он увидел, была зеленая настольная лампа.

228

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

— Поля, лампу, — указал он глазами, — отошли… обязательно… Алексею… Адаму Степановичу, — поправился он. — В столе… адрес его в столе… и напиши ему, что все… скоро… Он будет не Адам… Скоро он будет А… — и самого главного так и не успел договорить Афанасий Иванович…

А через неделю пришло письмо, которого так ждал он, то самое второе письмо, что лежало до сих пор у Поли, она не знала, кто такой Алексей Степанович Зыков и что делать с этим письмом, так и хранила его, давным-давно позабыв о нем. Это была копия, в которой сообщалось о том, что Алексей Зыков за неимением состава преступления реабилитирован. Подлинник был послан по месту отбывания Зыковым наказания.

Долго лежал он, вспоминая свою жизнь.

О чем бы он ни думал, его мысли снова и снова возвращались к Лизе.

Когда он был у Гули и Павла и рассказывал им о своей жизни, ему очень хотелось рассказать о Лизе и Марусе, посоветоваться, спросить, права ли Маруся, наложившая на него такой жестокий запрет — не открываться дочери…

Если Гуля и Павел поняли и простили его, то разве Лиза, его Лиза, не поймет, не простит, не захочет с ним разделить его судьбу?

Адам вылез из шалаша и пошел в сторожку дочитывать ТЕТРАДЬ ЛИЗЫ.

ТЕТРАДЬ ЛИЗЫ

Потом я лежала у себя на диване и плакала, лежала день и ночь и плакала. Не было сил ни думать, ни возмущаться, ни любить. Приходила моя мать, о чем-то говорила, что-то кричала, считала

229

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

у меня за столом вырученные за продажу кофе деньги, заставляла меня есть копченую тарашку, наливала мне кофе с сахарином и никак не могла понять, почему я отказываюсь от такой роскоши. Кофе так и остыл. Убедившись, что я не буду пить, мама вылила его обратно в чайник… Я все видела, все понимала, но никак ни на что не реагировала. Потом пришла Татьяна Сергеевна. Она уговаривала меня идти к вам, говорила, что ты сказал ей, чтобы она без меня не приходила. На все уговоры я отвечала одно:

— Оставьте меня в покое… Она ушла. Потом, уже не соображу, в этот же

день или на следующий, вернулась снова: — Лиза, да бросьте вы сердиться на Николая

Артемовича, ведь он больной. Идемте! Что у вас произошло, Лиза? Чем он вас так обидел?

— Оставьте меня в покое!

— Но… Лиза, будьте умницей, перестаньте сердиться и идемте к нам, нас ждет Николай Артемович. Он меня все равно опять погонит за вами. Ну, пойдемте же, ради меня, ради Алеши, он был так счастлив, оставляя нас всех, всю семью, в дружбе.

— Оставьте меня, я хочу быть одна. Я ненавижу, я презираю его. Видеть его, слышать его не хочу… Вы довольны?

— Да. Теперь вполне довольна. И вижу, что вам, как и мне, ничего не остается делать, как терпеть… — печально уронила Татьяна Сергеевна. — Хорошо еще, что он не влюблен в вас, что не ухаживает за вами. Он так умеет ухаживать! Перед его сатанинской волей невозможно устоять. — И тут же она поправилась и начала опять лгать и себе, и мне: — Николай Артемович привязан к вам, Лиза, как к ребенку… Он не может не опекать вас, не беспокоиться о вашем здоровье, о вашем

230